Батумская кофейня

Черкашин Геннадий Александрович

Жанр: Советская классическая проза  Проза    Автор: Черкашин Геннадий Александрович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Мой друг Геннадий Черкашин

Это было в давние, если не сказать, весьма давние времена — примерно лет сорок тому назад. В те дни мне довелось вместе с авторами журнала “Юность” участвовать во встречах с читателями, которые проходили в Дворцах культуры Ленинграда. Журнал “Юность” тогда пользовался огромной, прямо-таки невероятной с нынешней точки зрения популярностью. И это понятно. В нем публиковались тогда молодые еще Василий Аксенов, Белла Ахмадулина, Аркадий Арканов, Ярослав Голованов… Именно они и участвовали в тех литературных вечерах, о которых я говорю. В “Юности” тогда была опубликована моя “Повесть о рядовом Смородине, сержанте Власенко и о себе”, и потому я тоже был приглашен участвовать во встречах с читателями журнала. На этих встречах я обычно читал короткий юмористический рассказ “Барабан” — смешную историю о том, как я, будучи солдатом, возил в областной город ремонтировать огромный барабан. О том, как почти все, кто встречался мне по пути, с веселым удивлением взирали на мою огромную ношу и восторженно восклицали: “Ну и барабан!”

А сам я тогда работал в детском журнале “Костер” — заведующим отделом прозы. И вот однажды, спустя некоторое время после того, как “Юность”, пожав лавры успеха в Ленинграде, благополучно отбыла в Москву, в редакции “Костра” появился молодой застенчивый человек. Привел его наш постоянный автор — писатель Радий Погодин. Радий Погодин, как мне кажется, обладал особым умением: находить, каким-то особым чутьем вынюхивать талантливых людей, будь то литераторы или художники, и приводить их к нам в редакцию.

— Знакомьтесь, — сказал Погодин. — Геннадий Черкашин. Физик.

Новый знакомый протянул мне руку, улыбнулся мягкой улыбкой и неожиданно, как пароль, произнес:

— Ну и барабан! — и засмеялся.

И я засмеялся тоже и ответил:

— Барабан!

Так состоялось наше знакомство, которое со временем переросло в дружбу.

Вскоре на страницах “Костра” появились первые рассказы Геннадия Черкашина “Шоколад” и “Возвращение эскадры”. Они были посвящены Севастополю — тому самому городу, чья оборона стала легендарной, городу, который, разрушенный, израненный, возвращался к мирной жизни.

В судьбе каждого человека, а особенно человека творческого, очень существенную роль играет его “малая родина”, те впечатления, которые он получает в раннем детстве и в юности. И хотя родился Геннадий Черкашин в Донецке, малой родиной для него стал Севастополь. Хотя применительно к этому городу слова “малая родина” можно произносить лишь весьма условно. Так или иначе, но свою любовь к Севастополю, свою привязанность к нему Геннадий Черкашин пронес через всю свою жизнь. Именно Севастополю, его людям была посвящена его первая книжка “Вкус медной проволоки”, написанная с мужественной и суровой правдивостью. И позднее и в романе-хронике “Клянусь землей и солнцем”, и в исторической повести “Бриг „Меркурий”” Геннадий Черкашин не изменяет своей главной привязанности. И, надо сказать, Севастополь платил и продолжает платить писателю ответной любовью.

Если бы мне пришлось попытаться определить главную черту натуры Черкашина, я бы назвал мягкое благородство. Этим благородством пронизаны и его книги.

В последние годы своей жизни Геннадия Черкашина все больше увлекали проблемы общечеловеческого масштаба, проблемы, возникающие на стыке философии и физики. К сожалению, многие его серьезные замыслы остались неосуществленными. Геннадий Черкашин ушел из жизни неожиданно рано. Сегодня мы знакомим читателей с одним из его неопубликованных рассказов. В этом году ему исполнилось бы 70 лет. Впрочем, представить его в таком возрасте непросто: он по-прежнему помнится мне тем же молодым человеком, который с застенчивой улыбкой протягивает мне руку, и, словно пароль, произносит: “Ну и барабан!”

Борис Никольский

Батумская кофейня

Здесь рыбу не нанизывали на кукан, а просто бросали ее на бетон причала, и вначале она прыгала, повисая на мгновение в воздухе, как серебристый, туго натянутый лук, потом просто трепыхалась в предсмертных конвульсиях и наконец засыпала. Пассажиры лайнеров экспрессной линии спускались на причал по гулкому трапу, подходили к нам и с удивлением смотрели на рыбу и на то, как ее ловят. Любопытные задавали вопросы. Особенно женщины.

— Мальчики, — спрашивали они, — ну шо это за рыба такая?

Словоохотливый Васо пускался в объяснения:

— Ставрида… игла… ласкир… мерланг… бычок… что еще?!

Мы лениво посмеивались. Низкорослый коротконогий Васо был похож на самовар из красной меди. По утрам я встречал его на пляже. Перед купанием он делал зарядку. Он делал ее, не снимая белой капроновой шляпы. Из-под шляпы, продолжая линию носа, далеко вперед выдавался живот. Этот живот походил на надутую медицинскую перчатку. Где-то совсем низко тело опоясывала синяя полоса трусов. Эту полосу соединяли с землей две волосатые спички. Я всегда получал истинное удовольствие, глядя, как Васо, энергично прыгая по пляжной гальке, боксирует с тенью. Он с неслыханной легкостью входил в раж, и воздух в том месте, где мелькали его кулаки, на глазах сгущался и превращался в тесто. Покончив с этой нелегкой работой, Васо снимал шляпу, аккуратно клал ее поверх одежды, подходил к пенистой кромке и пальцем ноги пробовал воду. “Уф-фф!” — вскрикивал он и, войдя в воду по колено, начинал шумно обливаться водой. Только после этого он нырял. Температура воды, несмотря на конец сентября, не опускалась ниже двадцати трех градусов.

— Какого черта он корчит из себя Енгибаряна? — спросил я как-то Костю.

— Кто, Васо? — спросил он. — Он боксер, ты что, не веришь?

— Никогда бы не подумал, — сказал я.

— Да, Васо был чемпионом Батума и Аджарии среди юношей.

— Давно? — спросил я.

— Сейчас скажу… двадцать пять лет тому назад. Болельщики его просто обожали… И сейчас еще обожают, ты что, не заметил?

— О, да! — согласился я, вспомнив, что часто видел Васо в окружении каких-то людей, его вечно перетаскивали из одной компании в другую, и я слышал, как пьют за его здоровье.

Я ловил рыбу не для себя. У меня и удочки своей не было. Поэтому я ловил ее тому, у кого была лишняя удочка. Для Васо я тоже ловил рыбу. Лезвием безопасной бритвы мы нарезали ставриду и нанизывали мясо на крючки. Затем начиналось самое сложное: нужно было забросить снасть метров на пятьдесят в море прямо перед собой. Если грузило летело вбок, то можно было зацепить и запутать удочки соседей. Чтобы оно улетело столь далеко, нужно было раскрутить его, как лассо. Когда мы ловили ночью, то проходили секунды, прежде чем слышался хлипкий всплеск упавшего в воду грузила.

Забросив удочку, я усаживался на причал. Рыба не баловала нас клевом, и у меня было время смотреть по сторонам. Буйно-зеленые горы справа, казалось, были очерчены мягкой кистью акварелиста. Сторожевые каменные башни на вершинах. Полупрозрачные, как дым, облака. Зеленый мыс напротив. И слева пепельно-голубой, вогнутый после просушки лист ватмана, в центре которого красуются три танкера.

— Ой, мальчики, как называется эта рыба?

— Ставрида, дорогая. Интересуетесь рыбой?

— А что, она вкусная?

— Хотите попробовать, приходите вечером сюда, сходим в ресторан, и нам ее зажарят, подадут горячей, хотите?

— Ой, с огромным удовольствием. А когда приходить?

— В восемь часов, дорогая.

— Придем, мальчики.

— Ты слышал, мцерали, они придут. Эту пухлую блондинку я беру себе, а ты бери себе брунетку, возьмешь?

— Отстань, — говорю я.

— Слушай, что ты дурака валяешь? Сами ведь напрашиваются. У меня дом пустует. Эту блондиночку, эту барабулечку, эту султаночку, ах, я беру себе, а тебе… ты что, кацо, даже не видел, кто к нам подходил?

— Не видел.

— Слушай, что вы русские за мужики такие?! Настоящие женщины подходят, а вы даже не оглянетесь, тьфу на тебя, мцерали!

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.