Счастливые, как боги...

Росляков Василий Петрович

Жанр: Киносценарии  Драматургия    1983 год   Автор: Росляков Василий Петрович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Конечно, автор может стоять в стороне, и без его слов все будет ясно. Но я почему-то боюсь — а вдруг что-нибудь не поймут, как надо. Хотя бы вот это… Зачем он пиликает на гармошке, когда все давно уже легли спать? Есть у нас село такое, Ликино. Там лечат запойных. Он оттуда, и зовут его, как святого, Алексей Ликинский. Вот сейчас кричать начнут чтобы спать не мешал, — вставать-то людям рано приходится. Слышите, уже кричат. Куда он пойдет теперь? Конечно, за околицу, на пруд, у ночной воды будет мучить меха, растягивать. Но ни одна душа не придет на голос его тоски. Нет в нашей деревне ни девок, ни парней, потому что она из вымирающих, умереть должна по ходу нашей стремительной жизни. Не буквально, конечно, а вот как эта, соседняя с нами деревня Колодино. Тут жили совсем недавно, теперь она распахана, и по ней трава посеяна. Посеют и по нашей. Вот этого-то я и не могу понять и согласиться не могу.

А смотрите, какие туманы стоят у нас над лугами. Как будто море в лесных берегах. Вот-вот покажутся алые паруса, волшебный корабль под алыми парусами… Нет, не показывается.

А над деревней луна стоит. Сколько живу, все слышу о скромности нашего пейзажа. Скромен-де и небогат облик русской земли, но полон очарования. И у классиков есть об этом… Язык немеет перед этой скромностью, слов не хватает. Какие тучи громоздятся под этой луной! Как замки в скалах. А у подножий, в ее безднах, вот-вот начнется гибель богов. И это над крышами нашей деревни. Я даже татарина этого вижу, Батыя-завоевателя, когда он шел со своей ордой на стольный Владимир, остановился за сорок верст от него, увидел речку нашу и с восторгом дикого человека воскликнул: «Су-дог-да!».

То есть, какая чистая вода! Какая прекрасная река! Словом, гибель богов, а не скромность. Не может отмереть наша деревня!

А теперь ночь прошла, утро занялось, зашевелилось все в деревне, стадо прогнали, на стане трактора запускают, люди к работе идут. Сенокосная пора. Травы косят машинами, сенокосилкой, сеноуборочным комбайном, КИРом называется. Он косит, измельчает траву, трактора с тележками отвозят зеленую массу к ферме, к силосной яме. Стогометатель на лугу стог мечет. И подсобниками кругом одни бабы.

Мужиков у нас… на одной руке пальцев будет достаточно. Вот они к пилораме идут. Михаил Васильевич Гульнов, старший на пилораме, вот другой Гульнов, Иван Обрамыч, ему за семьдесят, а работает. Калинин Алексей Иванович, кавалер ордена Славы II степени. Страдает, то есть пьет сильно. На танке по живым людям ездил, говорит о нем один мызинский мужик, оттого, говорит, и зверем стал, пьет, себя не жалеет. А это Козлов Александр Яковлевич, парторг местный, и, наконец, уже знакомый нам Алексей Ликинский. Из Ликина направлен сюда, после лечения. Одинокий человек. Семья? Где-то она потерялась у него.

Вот пилорама, где работают мужики. А это — скотный двор и летняя площадка, тут откармливается рогатый скот, около шестисот голов.

Есть в деревне два деда. Сидячий дед — весь день под окном у себя сидит и ходячий — весь день с клюкой по деревне ходит, бывший чапаевец. Нынче у нас в магазине ревизия. Вот он ходит по деревне, поднимает клюку.

— Прове-ерют, все-о проверют, — грозится кому-то дед.

Дедов, как видите, мало, они выживают плохо, бабки выживают лучше, их у нас в каждом доме почти. Семьдесят хороших мужиков не вернулись в деревню, на войне убиты.

А на этих машинах? Это механизаторы, живут в соседних деревнях, которые входят в нашу бригаду, — в Лухтонове, в Мызине. В Мызине и бригадир наш живет, Зоя Андреевна. Вот она в контору идет, нарядила людей на работу, теперь в контору идет.

В прихожей две двери: одна — в контору, другая, напротив, — в комнатенку медпункта. «Медпункт» — написано, а рядом вроде стенной газетки, где и рисунки, и заметочки посвящены борьбе с алкоголизмом.

В прихожую входит с улицы белокурая девчонка, чистенькая, опрятная, легонькая, с удивительно красивым личиком. Вся она в этом деревенском мире, который мы уже немного осмотрели, выглядит, как ангел, слетевший с неба. Она подходит к двери медпункта, отпирает большой висячий замок и скрывается за дверью.

Это новый наш фельдшер, Аля. Послана по распределению на три года в эту комнатенку, в эту нашу отмирающую деревню лечить людей. До нее уже лечили три таких же. Увезли их одну за другой в город. Кто увез? Женихи. Увезут и Алю. А куда, она денется? И на нее найдется какой-нибудь, приезжают на побывку и в нашу деревню, и в соседние. Раз-два — и уже нету фельдшера, замуж выскочила.

Оставим Алю в се комнатенке с нехитрым оборудованием, столом, топчаном, покрытым белой простынкой, склянками-банками, в которых Аля что-то отыскивает, переставляет, читает этикетки, заглядывает в чуланчик: там у нее что-то сложено — инструменты, медикаменты.

Оставим ее и перенесемся на луг, к реке, петляющей в зарослях ольшаника с одинокими шапками ив. Речка выходит из лесой и уходит в леса, а тут, на лугу, делает колено, тут она открыта взору. Чуть в стороне от речного колена пасется стадо, в траве полулежат двое парней. Один с выгоревшей до соломенной желтизны шапкой волос, лицо открытое, простодушное, деревенское, он голый до пояса, рубашкой перепоясался, в сапогах с отворотами. Рядом лежит в траве длиннющий пастушеский кнут. Другой парень — городского покроя, в беленькой сорочке с расстегнутым воротом, брючки выглаженные, хорошо подстрижен, черняв, даже красив, усики пробиваются аккуратненькой строчечной. Он в городском, и поэтому поза его стеснена, боится помять брюки, обзеленить сорочку, не то, что товарищ его, загорелый, мускулистый, как бог этого тихого летнего дня с зеленой землей, и синим небом, и с белыми далекими облаками.

Это мызинские ребята. У нас даже пасти коров некому, намяли Костю мызинского до осени, осенью ему в армию идти, а Володя, брат Костин, только что из армии вернулся. Вот ведь совершенно не похожи друг на друга, а родные братья.

Теперь мы подошли к ним совсем близко и откровенно любуемся Костей, его спокойной, уверенной крестьянской красотой, его спокойной и сильной позой, естественной, как эта земля, травы и летнее небо. Володя отпивает из бутылки с каким-то дешевым вином, потом передает Косте. Тот покосился сперва, как бы нехотя приподнялся, крутанул бутылку, стал пить. Закусывают конфетками. Порожнюю бутылку, не глядя, Костя отбрасывает прочь:

— Дрянь.

Володя закуривает.

— Почему дрянь? — спрашивает он. — Алжирское, из самой Африки.

— Все равно дрянь. Где брал?

— Во Владимире, где же еще.

— Я думал, в Африке. Ты служил-то где?

— Тебе это знать не положено.

— Ха! А делал что?

— Не скажу. Не коровам же хвосты крутил. На тягачах возил. А что возил, не скажу, знать тебе не положено.

— Положено — не положено, научился. Взял бы лучше белой в сельмаге.

— Я тебе не алкаш какой, не напиваться пришел.

— А зачем пришел?

— Затем. Проведать. Мать говорит, иди к Косте, коров, говорит, дорофеевских пасет. Коров. Не нашел ничего другого.

— А чем тебе мои коровы не понравились?

— Они мне нравятся в котлетах и в молоке.

Братья, конечно, рады друг другу, но говорят так, что каждый старается поставить себя выше другого, достойней. Володя говорит с городского высока, а Костя с деревенского, с высока хозяйского, он тут хозяин, Володя — гость.

— Ничему тебя в армии не научили, — говорит Костя. — Небось, опять в город смотаешь, стрекулятор?

— А что я потерял в деревне? Что я забыл тут? Коров пасти? Пахать? Жрать водку с мужиками? Я человеком быть хочу.

— На асфальте? Человеком? Валяй.

— А ты с коровами лежишь тут и думаешь: все. И живешь, как корова, для себя: поела, поспала, опять поела — каждый день, всю жизнь.

— Корова не для себя живет, а для тебя, дурака, молоко дает, масло, мясо.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.