Время собирать камни

Дунский Юлий Теодорович

Жанр: Киносценарии  Драматургия    1983 год   Автор: Дунский Юлий Теодорович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Сюжет этого сценария подсказан авторам кинорежиссером Павлом Чухраем. — Авт.

По улице немецкого города, прямо по разбитой снарядами и гусеницами танков брусчатой мостовой шел человек в серой вермахтовской форме. Офицерские погоны и нашивки были спороты, а на голове у немца довольно нелепо сидела клетчатая штатская кепчонка.

День был летний, солнечный, но над городом висел туман: это держалась в воздухе известковая пыль от зданий, искалеченных недавними боями и вновь потревоженных только что начавшимися ремонтными работами.

Среди руин копошились немцы и советские солдаты — разгребали обломки. Двое солдат оттащили на носилках в сторону что-то длинное, накрытое брезентом. Человек в клетчатой кепке глянул в ту сторону и ускорил шаг.

Возле афишной тумбы, оклеенной поверх фашистских воззваний плакатами, призывающими строить новую свободную Германию, и распоряжениями советской комендатуры, стоял уличный музыкант. Он был в солдатском серо-зеленом кителе и пилотке; на незрячих глазах — синие очки. Слепой играл на флейте «Хорст Всссель лид» — играл громко и словно с вызовом. У ног его дремала тощая овчарка-поводырь и лежал расстеленный носовой платок с горсткой монет.

Перед музыкантом остановился пожилой советский майор, послушал и спросил укоризненно:

— Ты зачем фашистское играешь, а?.. Зачем фашистскую песню? Нельзя!

Прохожий в клетчатой кепке подошел поближе и перевел музыканту слова майора. Слепой буркнул что-то в ответ и снова приложил флейту к губам. Прохожий пожал плечами, перевел, медленно подбирая слова:

— Он сказал, другие песни не знаю.

Майор постоял в нерешительности, потом тоже пожал плечами и пошел своей дорогой…

Немец в клетчатой кепке шагал уже по другой улице, поглядывая на номера домов. После номера «17» почему-то сразу шел «61». В недоумении немец остановился. Он не сразу понял, что это не «61», а «19» — только опрокинутое, повисшее вниз головой на одном гвозде. Дом № 19 как раз и был нужен.

Встав на цыпочки, немец вернул номер в правильное положение и толкнул дверь подъезда.

Поднявшись по засыпанной битым стеклом лестнице, человек в клетчатой кепке постучался. Дверь квартиры открылась не сразу — даже не открылась, а приоткрылась. Через щелку смотрел на посетителя настороженный женский глаз.

— Лейтенант Онезорг, — назвался немец.

Тогда женщина откинула дверную цепочку. На руках она держала грудного младенца.

В комнате, куда женщина провела Онезорга, было трое мужчин. Один запихивал какие-то пожитки в чемодан, второй наскоро брился, поставив тазик с водой на комод красного дерева, а третий молча слушал гостя.

— Я все думаю: а может, рассказать русским? — вполголоса говорил Онезорг. — А? Как тебе кажется?

— Что рассказать?

— Ну… Где и что мы оставили. Наша команда.

Хозяин комнаты не поверил своим ушам.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет, что ты. Просто хочу посоветоваться, обсудить… Если бы, допустим, пойти вдвоем? Вдвоем как-то легче…

— Ты уже совсем спятил? — Хозяин повернулся к женщине, которая с отрешенным лицом покачивала младенца. — Эмма! Слышишь, что он плетет?

Женщина ничего не ответила. Остальные двое будто и не слышали разговора, продолжали заниматься своим делом. Хозяин комнаты схватил Онезорга за плечи, тряхнул:

— Да они тебя сразу в Сибирь! Будешь гнить в тюрьме, пока не подохнешь!

— Ну почему в Сибирь? — неуверенно запротестовал Онезорг. — Я ведь хочу помочь… Чтоб не гибли невинные люди!

— Пускай гибнут! Наших мало погибло? Так и хочется дать по этой дурацкой роже! — Хозяин даже зубами скрипнул, но взял себя в руки. — Мы все трое уходим на Запад. Мой тебе совет — идем с нами.

— Нет, я останусь, мне надо подумать.

— Думай, думай! Кретин…

Посетитель повернулся к двери, но хозяин окликнул его:

— Ну и вид у тебя! Куда дел фуражку?

— Потерял.

— На, возьми мою. А мне отдай кепку. Мне как раз нужна.

Надо сказать, что хозяин и остальные двое были в штатском — в каких-то случайных, с чужого плеча вещах. Онезорг безропотно отдал свою клетчатую кепочку и получил взамен офицерскую фуражку.

Когда он вышел на лестничную площадку, следом за ним выбежала Эмма — по-прежнему с ребенком на руках.

— Онезорг, ты меня помнишь? Я приходила к Вернеру в лазарет.

— Помню, — кивнул Онезорг.

— Я ведь тоже остаюсь. Он не берет меня с собой. У него там жена, в Гамбурге… Знаешь что? Переезжай ко мне.

— Я? К тебе? — растерялся Онезорг.

— Да, да… Ночью они уйдут, и квартира будет совсем пустая, — торопливо шептала женщина, боясь, что Онезорг не захочет слушать или что ее позовут назад в квартиру. — Сейчас так трудно одной, так страшно, просто невозможно!

— Видишь ли, я…

— Тебе же надо стирать, варить, — перебила его женщина, но вдруг остановилась. — Или у тебя кто-то есть?

— Никого, но я…

— Смотри, что он мне оставил! — снова не дала договорить Эмма. Она достала из лифчика носовой платок, завязанный узелком. Развязав узелок зубами, Эмма показала Онезоргу три серых камешка. — Это алмазы! Если огранить, за них дадут большие деньги!..

Она стала завязывать платок, и Онезорг, воспользовавшись паузой, ответил наконец:

— Нет, нет. Ничего не выйдет… Я сам не знаю, где я буду завтра и вообще, что со мной будет.

Он двинулся вниз по лестнице, а женщина, уже без надежды, шептала ему вслед:

— Может быть, ты не хочешь из-за Труди? Но ты же видел, какой она тихий ребенок. Ни разу не заплакала… И ночью не кричит, дает спать до утра…

Опять Онезорг шел по улице, поглядывая на номера домов. Посреди мостовой стояла армейская полевая кухня и два советских солдата раздавали немцам пищу — по черпаку супа и по ломтю черного хлеба. Голодная, но чинная очередь двигалась быстро. В руках у немцев были кастрюльки, миски, но чаще — фаянсовые или фарфоровые супницы из сервизов. Онезорг потянул носом, посмотрел заинтересованно, но задерживаться не стал.

Ои нашел нужный дом и, войдя в подъезд, стал подниматься по лестнице. До площадки третьего этажа оставалось четыре ступеньки, когда Онезорг вдруг остановился. Замерев на месте, он прислушался к чему-то, потом повернулся и быстро, чуть не бегом, стал спускаться вниз.

Дверь квартиры на третьем этаже с шумом распахнулась, на площадку выскочил солдат с автоматом.

— Стой! — закричал он по-русски. — Стой, стрелять буду!

Онезорг помчался вниз, перепрыгивая через три ступеньки. Загрохотала автоматная очередь — невыносимо громкая в колодце лестничного пролета. Со звоном посыпались разноцветные осколки: это разлетелся витраж в полукруглом окне над первой площадкой. Но немец уже успел выскочить на улицу. Низко пригнувшись, он побежал вдоль домов и нырнул в проходной двор.

На лестничной площадке старший лейтенант выговаривал солдату:

— Ты зачем стрелял? Шибко нервный?

— Так он побежал, — оправдывался солдат.

— Это ж не тот. Тот длинный, хромой.

— А пускай не бегает!

И снова Онезорг стоял перед чужой дверью. Он осторожно постучался, но никто не открыл. Тогда он постучал громче. Изнутри послышалось:

— Заходите! Открыто,

Онезорг толкнул дверь, прошел через неприбранную прихожую и зашел в комнату, освещенную керосиновой лампой. Лампа была старинная, с красивым зеленым абажуром. И вся комната была заставлена старинной дубовой мебелью. В кресле с высокой спинкой сидел молодой человек в таком же, как у Онезорга, офицерском мундире.

— Руди! — обрадовался он вошедшему, но не встал навстречу. — Возьми стул, садись.

Гость садиться не стал.

— К тебе никто не приходил? Я имею в виду русских.

— Нет…

— А у Шнайдера на квартире засада. Я еле убежал.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.