Осенними тропами судьбы

Инош Алана

Серия: Дочери Лалады [1]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Осенними тропами судьбы (Инош Алана)

1. Зверь. Хлеб с мёдом. Заяц

Если б можно было эту историю спеть песней – спела бы, да голос дрожит, как последний листок на осеннем ветру, а горло сжимает безжалостная рука молчания. «Тише», – прикладывая палец к губам, шепчет зимняя ночь. – «Это только твоё переживание. К чему перекладывать хотя бы его часть на чужие плечи? К чему слушателю этот груз?» Но песня рвётся из души, стараясь высвободить уже окрепшие крылья. Она стремится в бескрайний небесный океан, где ей будет привольнее, чем в тесном и тёмном уголке моего сердца.

Лети, песня. Пусть тень твоих крыльев скользит по заснеженным равнинам и ласкает заснувшую до весны землю, возвещая скорый поворот солнца в сторону лета. А там и до листопадного шёпота рукой подать, да до рябиновых холодных рассветов – той поры, в которой и берёшь ты своё начало, песня…

***

Тощая холщовая котомка с несколькими яблоками и заплесневелой горбушкой хлеба упала из перепачканных грязью и кровью рук, и их обладательница увядшим цветком легла на траву. Подхваченные вокруг лба плетёным трёхцветным шнурком рыжевато-каштановые волосы разметались вокруг её головы. Тропинка убегала в пламенеющий всеми осенними красками лесок, но у девушки уже не осталось сил по ней идти. Кое-как замотанные замурзанными тряпицами раны сочились кровью, и с болью из тела по каплям утекала жизнь… Сырая холодная земля впитывала её, и одно только утешало несчастную: весной она вернётся в этот мир. Вырастет травой, закачается молодым деревцем. А там, где упали капли её крови, поспеют летом алые ягоды. Нарядный, юный, светлый лес грустно шелестел, облетая, в золотом полусне – в косых лучах вечернего солнца.

Верной подруги, домры, больше не было у раненой путницы: инструмент вырвали из её рук и разбили люди в городе – гранитно-серой враждебной глыбе. Они же забили камнями и Цветанку – ту, без чьих мягких рук сердце девушки не хотело больше биться. Её золочёные ромашковым отваром волосы почернели от пропитавшей их крови, а полные слёз васильковые глаза мёртво застыли, глядя в далёкое, безжалостное небо и как бы спрашивая: «За что?» Вот такой скиталица видела подругу в последний раз…

А теперь она сама умирала на опушке леса. Холодящее дыхание Маруши уже наползало на неё, окутывало, затягивало… Богиня смерти и мрака уже вытянула трубочкой губы, чтобы вместе со звуком имени всосать и душу своей новой жертвы:

– Дарёна… – прошелестело в зябком вечернем воздухе.

Золотисто-карие глаза девушки закатились, в ушах стоял мертвенно-сухой стрекот, да позванивали невидимые бубенцы, провожая её в последний путь. Рядом сиротливо валялась котомка с яблоками, которые Дарёне было уже, по-видимому, не суждено съесть. Она спаслась от этих зверей в людском облике, но только лишь для того, чтобы проститься с жизнью здесь, на прохладном осеннем просторе.

«Звяк, звяк, звяк», – серебристыми гроздьями сыпалась прощальная песня бубенцов, берёзово-светлая и совсем не страшная… Мир раскачивался, шелестел и гудел в погребальном плясе вокруг девушки – медленно, зачарованно.

«Звяк, звяк, звяк…» Листья падали, устилая ей путь в совсем иные леса, по ту сторону Туманной Реки, в Марушино царство.

Но слишком долго и мучительно вытекала из обессиленной путницы жизнь. Уже синий полог сумерек спустился на лес, резкий холод железными обручами стискивал ей руки, ноги и грудь, а она всё ещё дышала и бредила Цветанкой… Тёмные, почти чёрные сгустки крови в волосах подруги, медовые пряди которых она так любила пропускать между пальцами; удивлённо приоткрытые невинно-розовые губы, которые она целовала тысячи раз неприкаянными ночами в их бесконечных скитаниях по дорогам княжества Воронецкого…

Дарёна играла, Цветанка пела, а люди слушали. Кто давал деньги, кто – еду. Так и жили они, беспризорные и бездомные, но весёлые. Ветер трепал их, дожди мочили, солнце сушило и грело, а от лихих людей берегло Цветанкино заговорённое ожерелье из красного янтаря. Берегло, пока певунья не подарила его зеленоглазой девчонке в приморском городишке под названием Марушина Коса. Пронизывающий ветер, непролазно грязные улочки, деревянные домишки, рыбацкие лодки, сети, рассохшаяся старая пристань – городок этот больше походил на разросшуюся деревню. И название…

Уж лучше было поселению на побережье дышащего вечным холодом и туманом Северного моря называться Бычьими Хвостами, Дураково или каким-нибудь Хренгородом, чем носить имя зловещей Маруши… Может, оно-то и принесло бродячим музыкантшам беду.

Изумрудные с золотыми крапинками глаза юной чертовки из Марушиной Косы чуть не вбили между девушками клин. Пока они жили на постоялом дворе в том городе, питаясь бессменной надоевшей рыбной похлёбкой с луком, Цветанка почти еженощно пропадала куда-то, а возвращалась под утро со вспухшими от поцелуев губами и хмельным взглядом. И плевать она хотела на выстуживающий до самого нутра ветер и промозглый туман, а скудная еда казалась ей сказочным пиром: новое увлечение зажгло неугасимый шальной огонь в глазах Цветанки. Разобравшись, что да как, её кареглазая спутница собралась в дорогу и сказала: – «Или ты уходишь отсюда со мной, или оставайся тут и живи сама, как знаешь».

Увы, верностью бесшабашная красавица Цветанка не отличалась… Почти в каждом городе она не упускала возможность завести дружбу с какой-нибудь хорошенькой девчонкой. Ей – забава, а Дарёне – мучения…

Саму Дарёну красивой назвать было нельзя, разве что большими янтарно-карими глазами с густыми ресницами можно было залюбоваться. Богатством одежды она тоже не могла щегольнуть: носила она порядком выцветшую синюю юбку с белой полосой у края подола, льняную рубашку с вышитым воротником, поверх – непонятного цвета кофту, на ногах – стоптанные и просящие каши башмаки, а на плечах – серый шерстяной бурнус. Вот и весь её наряд. Цветанка же одевалась броско и кокетливо в меру возможностей: то нарядную рубашку прикупит на базаре, то шарф, то красную юбку с оборками и кармашками, то кушак вышитый… Бывало, почти все заработанные деньги спускала она на тряпки, за что и получала от серьёзной Дарёны время от времени крепкий любовный подзатыльник.

Из Марушиной Косы девушки ушли вместе – вернее, уехали с какими-то торговцами на возах, но уже без янтарного оберега: Цветанка легкомысленно оставила его своей зеленоглазой козочке в подарок. На её юбке красовалась новая прожжённая дыра размером в пол-ладони, а на сердце Дарёны ныла свежая рана, причинённая очередной изменой подруги.

И вот – Зимград, стольный город, в котором сидел властелин земель воронецких – князь Вранокрыл. Не чета захудалой приморской дыре: и домов каменных больше, чем деревянных, и улицы вымощены булыжником, и еда не в пример разнообразнее, вот только и дороже…

Через город протекала речка Грязица, деля его пополам. Постоялый двор удалось найти с трудом: нигде не было мест. Хозяин, одноглазый тип с обширной плешью на макушке, как-то странно зыркнул на девушек, волосатой рукой подхватил монеты и показал им самую скверную и бедную комнатёнку под самой крышей. Покрытые пятнами от сырости стены были все в трещинах толщиною в палец, вместо кроватей там прямо на полу валялась пара соломенных тюфяков, а обеденным столом служила единственная шаткая табуретка. Сквозь маленькое пыльное и затянутое паутиной окошко внутрь проникало ничтожно мало света.

«А получше ничего нет?» – спросила Дарёна.

«Это всё, что есть тут за ваши деньги», – хмыкнул хозяин.

На ужин была каша с луком и капелькой масла, хлеб и кусок белого сыра.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.