Наперегонки со смертью

Старицкий Дмитрий

Серия: Путанабус [3]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Наперегонки со смертью (Старицкий Дмитрий)

Очнулся я от громкого настойчивого стука в стекло, задребезжавшего в щелястой оконной раме. Стучали обстоятельно, но без хулиганства. Причём стучали со двора, так как с улицы все три окна были ещё до заката прикрыты деревянными ставнями и если бы стучали в них, то стук был бы совсем другой по тональности. Я откуда-то это знал, хотя глаз пока не открывал, кутаясь в мягкую перину с головой. И с кровати не слезал. Думалось лениво и сонно: постучат и уйдут. Или кто другой им откроет. «Фигвам. Индейская национальная изба». [1]

Стучать стали только сильнее. И уже не только в окно, но и чем-то твердым в дверь. Такие не уходят. Придётся вставать.

Сна уже не было. А настойчивый стук всё продолжался. Пришлось, покряхтев, слезать с кровати, винтажной такой с медными шишечками. Привычно (что меня не на шутку удивило) одним движением влезть босыми ногами в подшитые кожей войлочные опорки, накинуть на плечи старый романовский полушубок, и, как был в бязевом исподнем, пойти в сени.

По дороге привычно хлопнул ладонью по выключателю но того на привычном месте около двери не оказалось.

Оглянувшись, посмотрел на потолок и не увидел там не только люстры, но даже примитивной «лампочки Ильича».

— Это где ж такая глушь, что даже электричества нет, — пробормотал себе под нос, нашаривая на простой дощатой столешнице коробок спичек и огарок свечи в низком медном подсвечнике с ручкой кольцом.

Вспыхнувший огонек осветил типичную деревенскую рубленую избу средней полосы России, сверкнув по серебряным окладам икон с погасшими лампадами и шарикам спинки медной кровати, по белёному боку большой печки и тёмным крышкам двух больших сундуков. Не бедную избу, но и не богатую. Так, серединка на половинку по зажиточности, даже гнутые «венские» стулья есть. И сам тут же удивился этим своим мыслям о зажиточности. По меркам начала двадцать первого века вокруг была жуткая убогость.

К тому же обстановка в избе характеризовала, что никого кроме меня в этом помещении больше не живет.

«А девочки где? Автобус?» — не въехал я в ситуацию, — «Где это я?».

Потрогал нос — целый, но я хорошо помнил, что перед тем, как потерять сознание, была сильная боль от удара по носу. И домов там, в горах, рядом не было никаких.

Значит, мне это всё спьяну приснилось? Новая земля. Орденский город Порто-Франко. Путанабус. Чёртова дюжина красавиц из эскорта. Бой с бандитами. Проводы полкового козла на пенсию. Однако какой реальной силы был этот сон. Какие цвета! Какие тактильные ощущения! Какая эротика. Тинто Брасс отдыхает и нервно курит в сторонке. Жаль, что это был только сон, пусть даже в конце этого сна меня убили.

Видать хорошо я тут вчера нажрался с Вовиком на их корпоративной вечеринке, вот он меня и засунул сюда отсыпаться с глаз большого начальства подальше. Но пили явно что-то очень качественное, ибо никакого похмельного синдрома вообще не наблюдается.

Снова застучали в дверь, уже нетерпеливей. Увидали, гады, свет в окошке. Возбудились.

Пришлось шкандыбать в сени.

Там, приникнув ухом к входной двери, прислушался к бормотанию людей за дверью, но ничего не разобрал.

— Кого черти носят тут по ночам, — крикнул через дверь.

— Открывай, давай, — требовательно заорали со двора. — Фершал нужон. Срочно. Взяв в правую руку топор с лавки, левой скинул щеколду с двери и потянул её на себя, не раскрывая полностью.

В сизом предрассветном мареве на крыльце стоял явно военный. По крайней мере, он был в характерной такой фураньке и с шашкой на боку. За ним, ниже крыльца, во дворе стояло ещё трое с длинными винтовками за плечами. Отблески поздней луны посверкивали на тонких штыках.

— Ну, я фершал. Чё надоть? — с удивлением услышал хриплые звуки своего собственного голоса.

— Собирайся, поехали, — сказал тот, что с шашкой.

— С какого такого бодуна?

— Ранетые у нас, — пояснил он.

Ага. Шнурки только поглажу и побегу.

— Так везите сюда, раз уж разбудили ни свет, ни заря.

— Не доедут они. Сильно ранетые.

— Мил человек, так ведь я ни разу ни дохтур, — выдал ему свои резоны, — Им дохтур нужон если они так сильно покоцанные, что до меня довезти их не могут. Не та у меня квалификация, чтобы операции делать. Зубы драть, мозоль вырезать, грыжу вправить, перевязать, ну… Рану ещё почистить, чтоб до дохтура жилец доехать мог — это ко мне. А все что сложнее, извини, на копейки учился.

— Да что с ним гутарить, с контрой. Иваныч, поставь его к стенке на хер, а мы зараз, — крикнул один из тех, что с винтовками, однако, не снимая оружие с плеча.

— Ша! — дернул рукой в запретительном жесте тот, что с шашкой, кого Иванычем назвали. — Фершал вам не контра, а несознательный пока исчо, но трудовой елемент. Сами ноги бьёте только потому, что сдуру доктора в расход пустили. Не понравилось вам, что тот из дворян был. А ранетых кто лечить будет? Вы штоль?

Троица во дворе виновато потупилась на свои облезлые ботинки с обмотками.

«Бред какой-то» — думал я, смотря на весь этот спектакль.

— Вот это видел? — повернулся ко мне военный, доставая из рыжей кобуры австрийский револьвер, ткнул его дулом мне под нос.

Память моментально выдала справку. «Раст и Гассер» калибр 8 миллиметров, в барабане 8 патронов. Год принятия на вооружение Австро-венгерской армии 1898. Простой как молоток и так же надежный. У самого точно такой же с фронта привезен и надежно припрятан. Только патронов не густо.

— Не пужай, пуганые ужо. Я всю Великую войну на фронтах, да на санитарном поезде. Две георгиевские медали за храбрость имею, — слышал я, как со стороны, свои собственные речи и ошизевал. Слова слетали с губ помимо моей воли. — Ну шлёпнешь ты меня тут, сильно тебе это поможет?

Военный засопел и револьвер убрал. И тон сменил.

— Дорогой мой человек, если бы ты знал, какие люди сейчас страдают, то сам бы впереди меня побежал их лечить.

— Для меня все люди одинаковые — больные, — выдал ему следующий резон. — Других я почти не вижу. Где твои раненые?

— В соседнем селе.

— Неее… — ушел в отрицалово. — Я туда не пойду, тем более, ночью…

— Какая ночь, отец, окстись. Рассвет уже.

Интересно, почему это я ему «отец»? Парню этому где-то чуть больше двадцати на вид, мне тридцать пять. На отца вроде как не тяну совсем.

— Всё равно пешком двенадцать вёрст не пойду. Давай транспорт.

— Да откуда я тебе его возьму? — удивляется совершенно натурально.

— Твои заботы. Село большое, — сказал равнодушно и, повернувшись, ушёл в сени, бросив по дороге топор в угол. Из сеней в комнату, где от оплывшей уже свечи запалил семилинейную керосиновую лампу с надраенным отражателем. Теперь хоть можно глаза не ломать.

Выехали уже со светом. По солнышку.

Пока военные добывали по селу подводу, я успел не только собраться, но даже побриться. Не только подбородок, но и голову. Собрать фельдшерский саквояж и накинуть сверху хорошо уже поношенной одежды рыжий брезентовый плащ. Длинный почти до земли и с капюшоном. На ноги пришлось надеть порыжелые сапоги из юфти, которые уже «просили каши», но ничего более приличного в избе не нашлось. Не айс. Нанковая косоворотка и серый пиджачишко с брюками от разных пар. И кепка-восьмиклинка. Что-то подсказывало мне, что одёжка получше есть в сундуке, но, в то же время, это же самое подсказывало, что не стоит при этих вроде как военных выделяться справным платьем.

Подвода, которую пригнали к моему дому, была собственностью знакомого мне мужика-односельчанина Трифона Евдокимова. Как и мерин — длинногривый соловый русский тяжеловоз, которого он привел в село с собой в семнадцатом году, когда дезертировал из артиллерии, в которой служил ездовым при пятидюймовых гаубицах в учебном полку. Гаубицы, правда, были 48-линейные [2] , но Трифону больше нравилась круглые цифр.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.