Избранные произведения в 2-х томах. Том 2

Собко Вадим Николаевич

Жанр: Советская классическая проза  Проза  Роман    1982 год   Автор: Собко Вадим Николаевич   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Избранные произведения в 2-х томах. Том 2 ( Собко Вадим Николаевич)

ПОЧЁТНЫЙ ЛЕГИОН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Бывает так: дни скучно и однообразно катятся по жизни, как горошины по ровному жёлобу, привычно будничны без ярких примет и красок. И вдруг мгновенно преображаясь, всё меняется: события теснятся в груду, время, уплотняясь, укладывается в считанные минуты, и судьба человека ломается круто, навсегда. А потом снова начинается размеренный бег будничных дней, словно ничего и не случалось. Но жить по-старому уже становится невозможным.

«Конденсированным временем» называл Роман Шамрай эти минуты, когда события, налетая друг на друга, громоздятся в бесформенную массу, как машины в страшной автомобильной катастрофе. Но вот к месту аварии прибывает милиция, подъёмный кран и скорая медицинская помощь, завал разобран, пострадавшие отправлены в больницы, убитые увезены, и снова катятся по автостраде машины, будто и не было несчастья. Потом виновных, если они только не погибли, осудят, хотя это, в сущности, не будет иметь никакого значения для тех, кто лежит под маленькими грустными холмиками на кладбищах. Затем в памяти всё быстро зарастает свежей травой забвения.

Но бывает и так, что события набегают не вдруг, не сразу, а наступают на человека медленно, не спеша, неотвратимо. От этого они делаются лишь значительнее и сложнее, хотя к ним можно и подготовиться. Дни тогда наполняются тревогой ожидания, и это беспокойное чувство больше всего любил Роман Шамрай. А потом — молния, удар грома, и, как ни жди, всё равно не предугадаешь возможных волнений, неожиданностей и тревог,

В свои пятьдесят лет Роман Шамрай мог не раз проверить справедливость этого явления. Он невольно всегда трепетно чувствовал сердцем ожидание того важнейшего события, которое должно было определить цену и значение всей его жизни. Конечно, судьба не часто балует человека пронзительной радостью. Куда чаще дни тянутся за днями неприметной чередой, И тогда в голову приходит мысль о том, что жизнь твоя так и пройдёт в напрасном ожидании чего-то значительного и яркого, которому не суждено случиться. Думать об этом было тягостно. И хотя, пожалуй, несерьёзное это занятие для сталевара с поседевшими висками и сухощавым лицом, опалённым адским жаром расплавленного металла, надеяться на какое-то необычайное изменение в жизни, ожидание это не пропадало, а скорее наоборот, с годами становилось острее.

Ну что ж, допустим, жизнь больше ничем не удивит Шамрая, но и тогда ему грешно жаловаться. Судьба так щедро оделила его и горем и радостью, что хватило бы для многих, как говорится, на десятерых готовилось — одному досталось. И всё-таки должна быть в жизни человека какая-то ослепительная вспышка, ради которой стоило родиться, стоило жить. Пусть даже это будет его последняя смертная точка. Он в это верил, знал — так будет…

А пока катятся и катятся горошины дней, спокойных и привычных…

В небольшом цехе специальной стали стоят четыре электропечи. Они совсем маленькие, если сравнить их с огромными мартеновскими агрегатами.

Это словно бы и не цех, а всего-навсего просторная кухня или лаборатория, где сталевары похожи и на поваров, и на учёных, они могут сварить не тонны, а килограммы драгоценной, дороже золота, стали, где чистота металла и точность анализа строжайшая, почти что священная заповедь.

Но независимо от важности и ценности плавки, сталеваров, этих волшебников стали, сразу отличишь от других рабочих завода, такой отпечаток накладывают на них годы, проведённые в зареве мартенов. Есть в их движениях какая-то особенная, только им присущая значительность, словно знают они что-то своё, известное только им, владеют тайной, раскрыть или доверить которую нельзя никому. И хотя все процессы сталеварения уже давно описаны в учебниках и справочниках, эта профессиональная тонкость, трудно уловимая, но ясно ощутимая для специалиста, всё же существует, и, не овладев ею, нельзя стать настоящим мастером.

Много тысяч раз смотрел Роман Шамрай на ослепительное бело-синее буйство вольтовой дуги, которая может растопить наитвердейший металл, и всегда видел что-то новое, неожиданное. Иногда даже не было необходимости так внимательно разглядывать осатанелый огонь, а он всё равно смотрел и смотрел, словно молился своему божеству, которому верил.

Вот и теперь кипит в печи восемь тонн специальной нержавеющей, невероятно прочной стали, упревает плавка, как наваристый борщ у доброй хозяйки. Сейчас положим немного перца, щепотку соли и как раз угодим точнёхонько в анализ, чтобы ни к чему не могла придраться лаборатория.

Подручные сталевара, молодые ребята, недавно отслужившие в армии, внимательно смотрят, как колдует, «доводя» плавку, Шамрай. Придёт время, они станут к печи, почувствуют ответственность настоящего сталевара, каждое движение, каждое слово, каждая капля опыта — всё тогда пригодится.

Молчание возле печи почти торжественное. Спрашивать сейчас ничего нельзя — настаёт решающая минута. Вот выплеснул на каменный пол ложку металла сталевар Шамрай, взглянул через синее стекло на пробу, как искрится она, сердито шипя, пенясь и покрываясь плёнкой шлака, и едва заметно улыбнулся. Это, пожалуй, даже и не улыбка: лишь шевельнулись чётко прорезанные морщинки возле сильного, сухого рта, довольно прищурились светло-голубые глаза. Сталь готова, и анализ лаборатории — это уже только формальность, через которую, правда, необходимо пройти.

— Давай, — говорит Шамрай, и первый подручный Рядченко, схватив клещами вишнёво-красный блин пробы, исчезает за дверями лаборатории.

— Сварили, Роман Григорьевич? — слышится рядом знакомый голос. Это начальник цеха заглянул «на огонёк» к печи. — Здравствуйте!

Он ещё молодой, с точки зрения Шамрая, лет сорока, не больше, но сталевар настоящий, потомственный.

— Здравствуйте, — отвечает Шамрай, — сейчас принесут анализ.

Начальник цеха немного приоткрывает ломиком заслонку, смотрит на сталь. Металл, как живой, шевелится, дышит под шлаком. Вольтову дугу уже разомкнули, больше не беснуется в печи неистовый огонь.

Начальник смотрит сквозь синее стекло, и Шамраю почему-то кажется, словно сталь его совсем не интересует, а разглядывает инженер что-то совсем другое.

— Футеровку менять придётся, — говорит он немного неожиданно для Шамрая.

— Там всё в порядке, — ревниво, ещё не понимая тайного смысла этих слов, отвечает сталевар. — Ни ям, ни трещин нет.

— Да, да, всё исправно, — повторяет начальник цеха, и Шамраю становится непонятно, зачем же он только что собирался менять футеровку — огнеупорный кирпич, из которого выложен внутренний свод печи. — У тебя есть анализ кирпича, Роман Григорьевич?

Ага, вот оно что! Если в футеровке есть хоть какие-нибудь примеси, то они во время плавки могут перейти в сталь. Обычно на них не обращают внимания, потому что этих примесей бывает ничтожно мало, но иногда нужно дать сталь такой чистоты, что и тысячная доля процента много значит. Вот тогда придётся и о футеровке подумать. Какую же это сталь задумал варить начальник цеха?

Прибежал подручный, размахивая щипцами, кинул на дубовый стол, сбитый из двухдюймовых досок, листок бумаги:

— Всё точно. Можно выпускать.

Шамрай прищурился, взглянул на анализ. Действительно всё точно.

Сколько тысяч плавок выпустил он на своём веку? Не сосчитать. Казалось, уже можно было ко всему привыкнуть. а всё равно волнение охватывает сердце, когда впервые ударит ломик в пробку из огнеупорной глины, загнанную в узкую горловинку летки. Вообще-то это работа подручного, но почему-то всегда пробивает летку сам Шамрай. Когда-то на огромных мартенах приходилось орудовать тяжёлым ломом. Струя горячей стали вырывалась из печи, как выпущенный на волю огненнополосатый зверь. В жизни Романа Шамрая не было более счастливой минуты. Ради такого мгновения стоило жить!

Вспомнилось о том давнем, приятном, но уже полузабытом довоенном времени, когда он работал на мартене. Теперь уже не нужно с размаху бить тяжёлым ломом. Ломик в его руках лёгкий, как хирургический инструмент. Да, как ни странно, ощущение не изменилось: он сварил сталь, сейчас пришло время дать ей жизнь и от этого на сердце победная, буйная радость. Это, наверное, очень похоже на ощущение актёра, который выходит на сцену, чтобы в тысячный раз сыграть свою лучшую роль. Всё уже известно до малейшего вздоха, но хочется найти новые чёрточки привычного образа, и в душе тревога, как перед первым выходом.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.