Разделение вод

Рыбалка Александр

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Разделение вод (Рыбалка Александр)

Александр Рыбалка

Разделение вод

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

* * *

Рассказ мальчика

«Ханука 5573 года выдалась на редкость холодной, даже для наших мест. В синагоге приходилось топить все время, когда там были люди, на все равно на зажигание ханукальных свечей приходило очень мало народу.

В тот вечер раввин реб Йоселе успел зажечь ханукальные свечи, и только начал петь:

„А-нейрос а-лолу ану мадликин…“ („Эти свечи мы зажигаем…) как в дверь синагоги дважды постучали – сначала робко, а потом посильнее. Я побежал и открыл, и прямо на меня начал валиться какой-то ужасный, весь обмороженный человек, обернутый лохмотьями.

Человек упал на пол синагоги, и подоспевший шамес (синагогальный служка) помог мне втащить его внутрь. Мы развернули лохмотья, чтобы растереть несчастного, но под ними оказалась изрядно потрепанная форма французского солдата!

– Он отстал от армии Наполеона! – сказал шамес (синагогальный служка). – Мойше (это мне), сбегай-ка за урядником, а то и так говорят, что евреи помогают французам.

Тем временем французский солдат, лежа на полу (мы подтащили его поближе к печке), что-то бормотал.

– Он говорит, что он еврей! – вдруг сказал реб Йоселе, все это время прислушивавшийся к словам солдата.

И впрямь, солдат бормотал на святом языке:

– Ани йегуди! Ани йегуди! (Я – еврей!)

Недаром говорили, что французские евреи не знают нашего языка – идиша.

– Погоди бежать за урядником, – повелительно сказал раввин. – Давайте сначала мы его отогреем. И чтобы никому ни слова!

Раввин оглянулся и внимательно оглядел находившихся на тот момент в синагоге немногих людей (все они согласно закивали).

После того, как прихожане разошлись, рав спросил меня:

– Мойше, у вас ванна осталась?

– Да, конечно, – засмеялся я. Когда я родился, отец решил в Смоленске купить ванночку для младенца, но придя в лавку, постеснялся брать маленькую (не приличествует богатому купцу), и взял самую дорогую – на взрослого человека.

– Отлично. Потащим его к вам.

Мы завернули французского солдата в старый талес, чтобы не было видно его формы, и оттащили в наш дом. Отец немного ворчал, что это безумие – приносить в дом солдата вражеской армии, но против воли раввина ничего сделать не мог.

Когда ванна уже была наполнена горячей водой, и мы раздели солдата, то отпали последние сомнения в том, что он еврей. Наполеоновский солдат был обрезан.

Горячая ванна, растирание спиртом и мягкая кровать в теплой комнате привели к тому, что щеки солдата порозовели и он заснул крепким сном.

Утром я проснулся рано и заглянул в комнату к солдату – мне хотелось поговорить с ним, расспросить о том, как живут люди во Франции. Французского я не знал, но мне казалось, что солдат должен знать святой язык, а по ивриту я успевал лучше всех в ешиве.

Когда я заглянул в комнату, француз подскочил на кровати:

– Где мои вещи? – спросил он на иврите.

– Отец приказал сжечь вашу форму, чтобы ее случайно не увидел кто-нибудь.

– А мешок? У меня же был мешок? – почти закричал он.

– Не волнуйтесь, – успокоил я его. – Мешок мы не тронули.

– Пожалуйста, мальчик, принеси его сюда, – попросил он.

– Меня зовут Моше, – представился я.

– А меня – Жан. Но это по-французски. По-еврейски же меня звать Ионой.

Я сбегал на кухню, где валялся небольшой мешок, с которым вчера Жан пришел в синагогу. Там меня нагрузили заодно подносом с завтраком для Жана, и я вернулся в его комнату.

Мне сразу бросилось в глаза, что Жан, несмотря на свой голодный вид, первым делом развязал мешок и заглянул внутрь. И только после этого принялся за еду.

Пока Жан ел, я незаметно (как мне самому казалось), его разглядывал. Жан хотя и выглядел моложаво, но на самом деле ему шел не менее чем четвертый десяток. Наевшись, он откинулся на подушки, а я принес текст послетрапезной молитвы.

Постепенно Жан стал поправляться. Я носил ему еду прямо в комнату (отец решил, что так будет лучше, чтобы лишние люди не знали о скрывающемся в нашем доме французском солдате), а Жан на святом языке, которым он владел еще лучше меня, рассказывал о наполеоновских походах.

Жан принадлежал к старой гвардии, ходил с Наполеоном еще в Египет и Палестину, а затем прошел всю Европу. Я слушал рассказы о его приключениях, раскрыв рот.

Так прошла вся зима. Жан вполне поправился и прекрасно себя чувствовал, все просился пойти погулять, но мой отец и раввин не разрешали ему выходить, опасаясь, что кто-нибудь увидит и донесет.

Однажды ранней весной, когда днем уже вовсю светило солнце, а с крыш свисали огромные сосули, я зашел в комнату к Жану, чтобы принести ему стакан чаю (в тот день занятий в ешиве не было – уже не помню, почему). Жан сидел на кровати, внимательно разглядывая какую-то книжку с картинками (я догадался, что он вытащил ее из своего солдатского ранца). Когда хлопнула дверь, Жан закрыл книгу своим телом, но увидев меня, успокоился.

– А, это ты, Мойше!

Я поставил чай и стол и подошел поближе. Книга, которую держал в руках Жан, была написана на пергаменте, сложена в виде свитка Эстер (как книжка-раскладушка – А.Р.), и целиком состояла из каких-то непонятных рисунков – ни одной буквочки текста я там не увидел.

– Что это, Иона? – спросил я у Жана.

– Это страшная тайна, – сказал он мне. – Я привез это из Палестины.

– Это книга из Святой Земли? – загорелись у меня глаза. – Пожалуйста, расскажи о ней!

– Книга эта попала туда из Америки. Мне ее дал один старый еврей… – и Жан замолчал, видимо, вспоминая что-то.

Он не был сильно расположен рассказывать об этой истории, но я так канючил, что в конце концов Жан сдался. Правда, перед началом рассказа он заставил меня поклясться на молитвеннике, что я сумею сохранить эту историю в тайне.

Вы скажете, что благочестивый еврей не должен клясться? Но мне тогда было только 13 лет, и страшно хотелось услышать историю, которую даже Жан, обошедший весь мир, называл „страшной тайной“.

Жан попросил меня закрыть дверь на задвижку, а пока я это делал, достал из мешка изрядно потрепанный гроссбух и положил его возле книжки с картинками».

* * *

Рассказ солдата

«Это было во время моего первого похода, в 1798-м году. Наша часть тогда была расквартирована в Палестине, неподалеку от Яффо. Земля Святая воистину течет молоком и медом – если ты знаешь, под словом „дваш“ Тора подразумевает финиковую пасту. На выданные нам в качестве жалованья франки мы докупали у арабов козье молоко и финики в добавление к скромному солдатскому пайку. И вот однажды я, видно, съел немытый финик… В общем, схватил меня жуткий понос (после врачи в госпитале сказали, что это дизентерия).

Да, насчет госпиталя – меня положили в Яффский госпиталь. Когда-то он был чумным, но во время походов Наполеона туда клали и раненых, и просто заболевших.

Меня положили в совсем маленькую палату – угловую комнатку, которая раньше, наверное, была просто кладовкой. Вместе со мной в этой комнатке лежал столетний старик-еврей, который уже готовился к переходу в мир иной.

Мой молодой организм (мне тогда было только 20 лет) быстро справился с дизентерией, и я уже не бегал на двор каждые пять минут. Тем не менее выписывать меня было рано, и чтобы чем-то заняться, я стал помогать ухаживать за стариком. Он, кстати, почти все время спал, только в краткий промежуток бодрствования представился мне, как Иче-Янкель (из чего я рассудил, что он был ашкеназским евреем).

Здоровье мое шло на поправку с каждым днем, старику же день ото дня становилось все хуже и хуже. И вот однажды ночью я проснулся от хриплого зова:

– Иона! Иона!

– Что вам, Иче-Янкель?

– Подойди ко мне!

Тьма царила в госпитале и тишина, только негромко стонали и хрипели больные, да восковая свечка горела в изголовье постели Иче-Янкеля.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.