Разрыв в цепи

Фатрелл Жак

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

— В реальной жизни великого преступника невозможно схватить за руку по той простой причине, что совершаемое им преступление не поддается обнаружению в тот же момент, — заметил профессор С. Ф. Ван Дузен тоном человека, не привыкшего к возражениям. — В преступном мире есть свои гении. Именно поэтому противостоять им должны тоже гении, отрицающие посредственность и дилетантство. Нередки случаи, когда даже полиция не в силах докопаться до истины. Однако по-настоящему выдающийся преступник, мастер-профессионал по большому счету — я не боюсь именовать его так — почтет за совершенный образец только то преступление, которое не обладает и не может обладать внешними признаками и которое поэтому никто ни при каких обстоятельствах не распознает.

Финансист Дж. Морган Грейсон задумчиво смотрел через клубы сигарного дыма на сухое лицо профессора, прозванного — он это знал — Думающей Машиной.

— Необъясним странный психологический парадокс, состоящий в том, что преступление может обладать притягательной силой, не будучи еще совершенным или, в лучшем случае, еще несколько минут после совершения, — продолжал профессор. — Например, человек, решившийся на убийство из мести, готов объявить всему миру, что оно — дело его рук; и все же через десять минут его неизбежно охватывает страх, и теперь он, противореча самому себе, пытается скрыть свое преступление и обезопасить себя. За страхом приходит паника, он перестает отдавать себе отчет в своих действиях и совершает одну ошибку за другой — избирает именно тот путь, который искушенный ум способен разгадать от самых первых побуждений до тюремной камеры.

С такими преступниками дело обстоит очень просто. Но кроме них существуют гении, избравшие преступление полем своей деятельности. Нам никогда не доводилось слышать о них, потому что их нельзя застать на месте преступления: нам трудно даже заподозрить их, потому что они не допускают промахов. Представьте себе, что произошло бы, если бы величайшие умы в истории человечества обратили свой талант на преступления. Впрочем, и сейчас встречаются ничуть не менее одаренные люди, и совсем рядом с нами вершатся убийства, процветают воровство и разбой, которые нам и во сне не снились. Если бы я, к примеру, вдруг решил стать преступником…

Он остановился.

Грейсон со странным выражением лица курил сигару.

— Я бы мог убить вас прямо здесь, в этой комнате, — спокойно продолжал профессор, — и никто бы не поверил в это и никогда не обвинил меня. Почему? Потому что я бы не сделал ошибки.

Он произнес эти слова будничным, естественным тоном, который тем вернее заставлял предполагать, что в них содержится больше правды, чем желания поразить или озадачить собеседника. Тем не менее они произвели на Грейсона именно такой эффект.

— Как бы вы убили меня? — спросил он с осторожным любопытством.

— Любым из тысячи возможных способов: ядом, смертоносными микробами, ножом или даже из револьвера, — также спокойно ответил ученый. — Я умею пользоваться ядами, прививать болезни; знаю, как дополнять нож или револьвер умело созданной видимостью самоубийства. Я никогда не совершаю ошибок, мистер Грейсон. Наука учит нас точности — не приблизительной, до определенной степени, а абсолютной и бесспорной. Мы должны ручаться за свои выводы. В конце концов наша работа — не ремесло плотника. Плотник может допустить неточность, и дом от этого не рухнет; но если подобную ошибку позволит себе ученый, она будет равносильна разрыву логической цепи и распаду всей структуры. Логика учит нас тому, что два плюс два — четыре, и не иногда, от случая к случаю, а постоянно, при любых обстоятельствах.

Грейсон задумчиво стряхнул пепел с сигары, и морщинки собрались вокруг его глаз, когда он смотрел в непроницаемое лицо профессора.

— Мне описали вас как человека выдающихся способностей, — сказал он наконец. — Квинтон Фрэзер, банкир, который дал мне рекомендательное письмо к вам, рассказал мне, как вы в свое время помогли разрешить ему одну загадку. Обстоятельства были таковы…

— Да, да, — нетерпеливо прервал его профессор. — Ночная кража со взломом в «Рэлстон банке». Я помню.

— Именно поэтому я решился прибегнуть к вашей помощи в деле, еще более загадочном, чем то. — Грейсон немного колебался. — Я знаю, что бессмысленно пытаться соблазнить вас высоким гонораром, но, может быть, обстоятельства дела, с которым я пришел, способны повлиять на ваше согласие…

— В таком случае изложите их, — снова остановил Грейсона профессор.

— Это трудно назвать преступлением в обычном смысле слова, то есть тем преступлением, которое может преследоваться по закону, — заторопился Грейсон, — но оно обошлось мне в несколько миллионов, и…

— Миллионов? — переспросил профессор.

— Да, в шесть или восемь миллионов, а может быть, и во все десять, — подтвердил Грейсон. — Это заставляет меня думать, что в моем офисе не все благополучно. Мои намерения становятся известными моим противникам почти сразу же, как я их обдумаю. Моя доля в капитале банка составляет миллионную цифру, и строжайшая секретность не выглядит излишней. В течение многих лет мне удавалось сохранять ее, однако за последние восемь недель по крайней мере шесть раз мои планы становились достоянием конкурентов, и я терпел убытки. Если вы не знаете Стрит, вам сложно представить, чем это грозит, когда каждое твое движение становится известно другому в мельчайших подробностях.

— Нет, мне не знаком мир финансов, в котором вращаетесь вы, мистер Грейсон, — ответил профессор. — Поясните мне вашу мысль.

— Хорошо. Возьмем к примеру последний случай, — серьезно сказал финансист. Чтобы быть кратким, я постараюсь опустить все технические детали. Так вот, я принял решение выбросить на рынок акции «Пи Кью энд Икс рэйлвэй», действуя через своих агентов-брокеров, чтобы сбить цену акций до такого уровня, когда другие брокеры могут купить их для меня по бросовой цене. Это дало бы мне полный контроль над капиталом предприятия. Однако, когда я стал выбрасывать акции, всю партию перехватили конкуренты, и в результате, вместо того чтобы приобрести контроль над дорогой, я потерял весь свой пакет. Так — с незначительными отклонениями — повторялось шесть раз.

— Я полагаю, это была честная игра? — мягко спросил профессор.

— Честная? — переспросил Грейсон. — О да, вполне.

— Я не слишком самонадеян, чтобы считать, что мне все понятно, — вежливо сказал профессор. — В конце концов это не имеет ровно никакого значения. Вам хотелось бы знать источник ваших неудач. Я правильно понял вас?

— Совершенно точно.

— Кто посвящен в ваши секреты?

— Никто, за исключением стенографистки мисс Эвелин Уинтрон. Она работает у меня шесть лет, и я ей полностью доверяю.

— Кому вы рассказываете о своих намерениях?

— Никому, — мрачно ответил финансист. — Я давно решил для себя, что никто не должен быть в курсе моих планов, — в таком деле слишком много соблазнов. Поэтому я никогда не открываю своих проектов — никогда и никому!

— За исключением вашей стенографистки, — уточнил профессор.

— Я вынашиваю их неделями, иногда месяцами и держу их в своей голове, не доверяя ни малейшей детали бумаге, — объяснил Грейсон. — Когда я сказал, что она посвящена в них, я имел в виду только то, что она узнает их за полчаса или меньше до того, как будет пущена в ход вся машина. Так было и в случае с «Пи Кью энд Икс». Мои брокеры не имели точного представления о моих намерениях, а мисс Уинтрон никогда не узнавала их раньше, чем за двадцать минут до открытия биржи. Я диктовал ей, как обычно, несколько коротких писем с распоряжениями для своих агентов. Это все, что она могла знать.

— Вы раскрывали свои намерения в этих письмах?

— Нет, они содержали только указания моим брокерам, что делать.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.