Мгновения жизни

Инош Алана

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Мгновения жизни (Инош Алана)

Письмена в сердце

Старая яблоня не пережила эту зиму. В мёртвых ветках нет сока, сухие почки не наполняются зябко-серебристой, зеленовато-розовой радостью бытия, не откликаются на зов солнца. Остался только голый коричневый остов, которому уже не повенчаться с весной, застенчиво кутаясь в облако щемящего и окрыляющего, благородного аромата, не вспыхнуть среди осени холодным румянцем плодов…

С сухим коротким звуком у подножья ствола врезается лопата, отбрасывает первую горку чёрной, жирно блестящей почвы.

– А это что за побеги? – указываю я на молодые отростки у самых корней – тонкие, со светло-коричневой корой и сочными салатовыми листочками, ещё наполовину свёрнутыми – едва вылезшими из почек. – Живая же, вроде…

– Нет, это дичок. Она была на нём привита. Так, погоди-ка… А чего это я, собственно…

Странно: корни как будто живы, а стволы – нет. Мой Ангел-хранитель оставляет преждевременно взятую лопату, вонзив её в землю: сначала дерево надо спилить. Самый толстый ствол из трёх засох ещё в позапрошлом году, и его пришлось убрать. Оставшиеся два – потоньше, но и с ними придётся повозиться.

– Может, позовём кого-нибудь из соседей-мужиков? – неуверенно предлагаю я. – Работка-то та ещё…

Глаза Ангела колюче щурятся:

– Сами справимся.

Старые брюки, протёртые на коленях до прозрачности, пыльные рабочие ботинки, седые виски из-под бейсболки – а крыльев совсем не видно. Но это не значит, что их нет: они где-то там, под свитером и джинсовой курткой. Острый алмаз взгляда деловито и прицельно размечает, чертит и режет, определяя – что, как, где, куда. В руке – ножовка.

– Придерживай ствол.

Жёлтая пыль опилок на земле, безжалостные и голодные стальные зубы. То, что осталось от яблони в последнее время – совсем небольшое, усохшее, обрубленное… Она плодоносила много лет, и вот – вышел срок. У всех так.

Наконец оба ствола лежат на залитой ярким солнцем земле, нешироко раскинув голые ветки. Ангел сидит на корточках, отдыхая. Рука устало свесилась с колена, держа нагревшуюся от работы пилу. Трогаю срез: нет, всё-таки сухой. Желтизна тёмная и тусклая, зеленоватые прожилки под корой стали коричневыми.

«Хрясь, хрясь», – топор обрубает ветки со стволов, превращая последние в длинные посохи. Или дубины.

А теперь – самое трудное: надо выкорчевать оставшийся пенёк. Моё предложение позвать соседей – в силе, но губы Ангела, коротко и пренебрежительно дёрнувшись, без единого слова дают отрицательный ответ. Я берусь за лопату, но рука в трикотажной хозяйственной перчатке шершавым теплом касается моих пальцев:

– Нет, Лёнь. Это тебе не по силам.

Мне есть чем заняться. Грядки ждут моего внимания, смородину надо подкормить и подрезать, и я оставляю Ангела возиться около яблоневого пня. Солнце греет с обманчивой, коварной лаской, а спину гладит призрачное дыхание ушедшей зимы. Поражённая клещом смородиновая почка оставляет на моих пальцах самый прекрасный на свете аромат – зелёный, по-летнему светлый и густой. Это запах моего детства, маминого тепла и ванночек с отваром смородиновых листьев.

Ого, какие кучи земли! Обкопав пень кругом и сделав по бокам ямы два вспомогательных отсека, Ангел отдыхает на краю, опираясь на лопату. Вид у неё измученный, коротенькие седые волосы на висках намокли. Но «гордый “Варяг”» не сдаётся на милость мужчин, и мне следовало об этом подумать, прежде чем заикаться о соседской помощи.

– Ни фига себе ты, – подхожу я. – А зачем вот эти пустоты? – обвожу пальцем контур ямы, похожей на наручные часы: на месте циферблата торчит пень с обрубленными корнями, а вспомогательные отсеки – как отрезки ремешка.

– А вот увидишь.

Ангел-землекоп смотрит вдаль, в тени козырька глаз почти не видно. Я пробую покачать пень, и он чуть-чуть поддаётся, шатаясь, как огромный больной зуб. Светлые срезы корней, забившаяся между ними земля… Отчего-то вспоминается картинка из учебника по анатомии – сердце с обрезанными сосудами. Чёрный плодородный слой почвы, оказывается, не такой уж большой: выкопанные кучи кажутся смешанными с песком. Набрав щепоть, я леплю фигурку. Влажный, прохладный суглинок приобретает форму человечка.

Утомлённая поза Ангела наталкивает меня на мысль:

– А давай – чаю?

В чуть приметных морщинках у её глаз – тёплые лучики согласия. Едва различимый кивок – и я спешу в дом.

Мешочек с сушёной смородиной всегда лежит в шкафчике: изменить это обстоятельство, наверное, не под силу никаким завихрениям судьбы. Когда-то его наполняла мама моего Ангела, теперь это делаю я. Кипяток льётся в чайник, и вместе с ароматом лета я вдыхаю память обо всём, что теперь существует лишь в виде пупырышек брайлевского шрифта на моём сердце. Увидеть это нельзя, это надо щупать. Каждый день – одна пупырышка. Пока чай заваривается, я читаю эти письмена.

На куске клеёнки – тарелка пирожков с рисом и мясным фаршем, в руках у нас – по кружке. Сидя рядом на краю ямы, мы дышим смородиновыми чарами, жуём и смотрим на пень. Большой и наверняка тяжёлый, зараза. Мало выковырять его из земли – надо и как-то вытащить на поверхность. Высокий ботинок Ангела упирается в корни, я ставлю рядом обе свои ноги в синих садовых галошах. Тепло бедра, соприкосновение колен, чайный жар на губах, запах разгорячённого работой тела – всё это некстати будит спрятавшуюся в тенистый уголок чувственность. Но весенний холод земли отрезвляет.

– Спасибо, маленький. – Жаркий смородиновый поцелуй – и Ангел снова берётся за лопату.

Одна из моих любимых длинных ног упирается в пень, а удары лопаты в его основание понемногу позволяют накренять его всё сильнее. Хрустят подрубаемые корни, и пень наконец валится на бок – обрезками стволов как раз во вспомогательное пространство.

– А ты спрашивала – зачем, зачем, – хмыкает Саша. – Вот зачем!

– Ура! – радуюсь я.

Впрочем – рановато. Попытки Ангела выволочь пень из ямы безуспешны: он слишком тяжёл.

– Сюда бы подъёмный кран, – смеюсь я.

– Землю, которая забилась между корнями, выковырнуть надо, – отдуваясь, думает вслух Ангел. – Её там до хрена. Может, полегче тогда станет.

– А может, позовём всё-таки?… Э-э, – под непреклонным взглядом Саши я готова написать эти слова на бумаге, затолкать себе в рот и проглотить. – Ладно, поняла. Сами так сами.

Но Ангел в изнеможении опускается на траву… Сняв бейсболку, ерошит короткие волосы, вытирает вспотевшую шею, обмахивается. Вдруг рядом слышится тоненькое «миу». Это соседская кошечка, соскучившись в одиночестве, а может, и проголодавшись, забралась к нам на участок. Кошатина как кошатина, ничего особенного: серая пятнисто-полосатая спинка, светлая мордочка и белые лапки, оливковые круглые глаза. Подкравшись, она заинтересованно нюхает пирожки и опять пискляво – «миу».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.