Обетованная земля

Ремарк Эрих Мария

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Обетованная земля (Ремарк Эрих)

Erich Maria

Эрих Мария

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

ЗАМЕТКИ И НАБРОСКИ К РОМАНУ «ОБЕТОВАННАЯ ЗЕМЛЯ»

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Erich Maria

REMARQUE

DAS GELOBTE LAND

Эрих Мария

РЕМАРК

ОБЕТОВАННАЯ ЗЕМЛЯ

МОСКВА

УДК 830–312.6 ББК 84(4Г)

Р 37

Перевод с немецкого Дмитрия Трубчанинова (главы I–XI) и Валерии Позняк (главы XII–XXI)

Дизайн Т. Костерина Ремарк Э.М.

Р 37 Обетованная земля / Эрих Мария Ремарк. — М.: Вагриус, 2007. — 464 с.

ISBN 978-5-9697-0386-5

УДК 830–312.6 ББК 84(4Г)

Подписано в печать 14.09.2007.

Формат 84х108 1/з2- Печать офсетная. Бумага газетная. Объем 14,5 печ. л.

Тираж 5000 экз. Заказ № 864.

Охраняется Законом РФ об авторском праве

ISBN 978-5-9697-0386-5

I

Я смотрел на этот город три недели подряд. Он раскинулся прямо передо мной — и все же словно на другой планете. До него оставалось всего несколько километров — нас разделял лишь узкий рукав морского залива, который я, наверное, смог бы даже переплыть, — и все-таки для меня этот город был совершенно недосягаем, как будто его окружила целая армия танков. Его защищали самые могучие бастионы двадцатого столетия: крепостные стены из бумаги, иммиграционные предписания и бесчеловечные законы, изобретенные бездушной бюрократией. Я находился на Эллис-Айленде [1], стояло лето 1944 года, и передо мной лежал город Нью-Йорк.

Среди известных мне лагерей для интернированных Эллис-Айленд был самым гуманным. Тут никого не били, не пытали, не морили в газовых камерах, не загоняли до смерти на непосильных работах. Нам даже давали хорошую еду, и притом совершенно бесплатно, здесь имелись постели, на которых нам разрешали спать. Конечно, часовые тут тоже были на каждом шагу, но они относились к нам почти дружелюбно. На Эллис-Айленде держали иностранцев, пытавшихся въехать в Америку по подозрительным или недействительным документам. Оказалось, что американским властям было мало въездной визы, выданной их же американским консульством в какой-нибудь европейской стране, — перед въездом эту визу должны были проверить и подтвердить в нью-йоркском ведомстве по делам иммигрантов. Только тогда тебя пускали в страну или объявляли нежелательным иммигрантом и отправляли назад с ближайшим пароходом. Однако с отправкой дело давно уже обстояло совсем не так просто, как прежде. В Европе шла война, в этой войне участвовала и Америка, по всей Атлантике рыскали немецкие подлодки, а пассажирские корабли ходили в Европу крайне редко.

Выдворяемым эмигрантам это казалось пусть и маленьким, но счастьем: они, давно уже измерявшие свою жизнь днями и неделями, обретали надежду хотя бы ненадолго задержаться на Эллис-Айленде. Однако по острову ходили страшные слухи, от которых все надежды снова рассыпались в прах: это были слухи о кораблях-призраках, набитых отчаявшимися евреями, месяцами круживших по океану, которым запрещали въезд везде, куда бы они ни собирались причалить. Некоторые из эмигрантов своими глазами видели у берегов Кубы и в южноамериканских портах целые толпы плачущих, вконец отчаявшихся людей, которые молили о пощаде, напирали на поручни запущенных кораблей, стоявших перед закрытыми для них гаванями — несчастных «летучих голландцев» новейшей эпохи, бежавших от подводных лодок и человеческого жестокосердия, перевозчиков живых мертвецов и проклятых душ, единственное преступление которых заключалось в том, что они были людьми и хотели жить.

Как это водится, здесь бывали и нервные срывы. Как ни странно, на Эллис-Айленде они случались даже чаще, чем во французских лагерях для интернированных в те дни, когда немецкие войска и гестапо были всего лишь в нескольких километрах. Причина была, вероятно, в том, что во Франции беженцы привыкли жить в двух шагах от смерти. Там опасность была так велика, что удерживала от срывов, а на острове спасение казалось совсем близким, но потом вдруг вновь ускользало из рук. Поэтому нервы у всех были истощены до предела. Правда, в отличие от Франции, здесь совершенно не было самоубийств: несмотря на приступы отчаяния, надежда на лучшее все еще была велика. Зато к нервному срыву мог привести даже самый безобидный допрос у инспектора: бывало, что беженцы, привыкшие за годы скитаний к осторожности и недоверчивости, на мгновение расслаблялись, а потом, в ужасе перед собственной откровенностью, тут же впадали в панику. Как водится, такие срывы чаще случались у мужчин, чем у женщин.

Вид этого города, такого близкого и такого недоступного, превращался в пытку: он мучил, манил, насмехался, раздавал обещания — и не сдерживал ни одного. Временами он казался туманным чудовищем, вокруг которого носились клочья облаков и разносились корабельные гудки, — казалось, будто ревели орды стальных ихтиозавров. Потом, глубокой ночью, он превращался в нереальный, белый лунный ландшафт: беззвучный, призрачный Вавилон вдруг ощеривался сотнями башен, а вечерами, охваченный ураганом электрических огней, он становился сверкающим ковром, протянутым от края до края горизонта, — после темных военных ночей в Европе это было необычное, ошеломляющее зрелище. В такие часы беженцы часто поднимались с постели, разбуженные всхлипываниями, хрипом и криками соседей, которых во сне продолжали преследовать гестаповцы, жандармы и эсэсовские убийцы; встав, они сбивались в мелкие группки и, стоя у окон барака, то молчали, то бормотали что-то непонятное, вперившись горящими глазами туда, в трепещущую огненную панораму земли обетованной — Америки, — сроднившиеся в единое братство, в единую общность чувств, которую дарит людям лишь горе — счастье же никогда.

У меня был немецкий паспорт, срок действия которого истекал через четыре месяца. Его владельцем значился некий Людвиг Зоммер. Паспорт был почти настоящим. Я получил его в наследство от друга, который скончался два года тому назад в Бордо, и поскольку рост, цвет глаз и волос у нас совпадали, то бывший профессор математики, а ныне изготовитель поддельных паспортов из Марселя по фамилии Бауэр посоветовал мне не переправлять имя на мое собственное. И хотя среди эмигрантов попадались превосходные литографы, уже снабдившие не одного беспаспортного беженца вполне пригодными удостоверениями, я все же решил последовать совету Бауэра и отказался от своего настоящего имени, тем более что проку от него все равно было немного. Хуже того, оно уже числилось в списках гестапо, и от него стало просто необходимо поскорее избавиться. Таким образом, мой паспорт был почти настоящим — поддельные только я сам и моя фотография.

Весельчак Бауэр объяснил мне все выгоды такого решения: значительно переправленный паспорт, как искусно его ни подделывай, мог сойти только при самой беглой проверке. В любой мало-мальски приличной криминальной лаборатории обман сразу всплывет на поверхность, и тогда мне обеспечены тюрьма, высылка, а может быть, и что-нибудь похуже. Напротив, проверка настоящего паспорта у неправильного владельца займет гораздо больше времени: придется направлять запрос в учреждение, которым паспорт был выдан. А это у них не получится, покуда идет война и все связи с Германией прерваны. Поэтому в таких случаях знатоки советуют изменить личность: подделать штемпель на фотографии гораздо проще, чем переправлять фамилию. В паспорте оставалась только одна неувязка — вероисповедание. Зоммер был иудеем, а я нет. Но Бауэру это показалось несущественным.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.