Время воздаяния

Ильин Алексей Игоревич

Жанр: Современная проза  Проза    Автор: Ильин Алексей Игоревич   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Конечно, все это уже никому не нужно, все бессмысленно, что я сейчас пишу — никто из тех, кто мог бы понять здесь что — нибудь, уже никогда не станет этого читать, а тот, кто станет — никогда ничего не поймет; вернее, поймет по — своему, поймет совсем не то, о чем я пишу здесь, станет искать свой — возможно — более глубокий и важный смысл, которого конечно же нет во всех этих словах, во всех этих попытках хотя бы так — на бумаге хотя бы — высказать, будто высадить в открытый грунт то, что выросло без спросу в темных подвалах души, проросло нелепыми и тщедушными белесыми побегами, мучительно пробиваясь — даже не к свету, а к тому представлению о нем, что залегло некогда в клеточную память всех живых существ — даже самых безобразных и никчемных.

Собственно, все это до такой степени бессмысленно и не нужно, что я даже и не понимаю толком, о чем пишу, я лишь расставляю слова в определенном порядке, будто перебираю невзрачные камушки на столе, пытаясь таким образом как — то убить время и хоть на минуту, если не забыть, то, по крайней мере, заглушить бессмысленную, неведомо откуда взявшуюся, неведомо откуда пришедшую боль, гложущую душу изнутри, попытаться сыграть с ней в прятки среди россыпей этих бесцветных слов, бесцельно бродя в их лабиринтах, стараясь не глядеть в сторону, где она с мудрой и все понимающей улыбкой наблюдает за мною из — под полуприкрытых ресниц.

I

Собственно, мне вспоминаются верблюды. Я не могу сказать с уверенностью, почему вспоминаются именно они, но из того, что мне вообще вспоминается — они первые. Огромные, я часто боялся, что они наступят на меня, втопчут меня в горячий и довольно грязный песок своими мозолистыми пальцами, но этого все как — то не получалось. Я незаметным для них образом пил их молоко и так вот рос первое время — собственно, это все же, вероятно, были верблюдицы. В общем, все это было уже очень давно. Позже в тех местах воздвиглись целые города и долго стояли там — вероятно, многие века, а может быть, тысячелетия, я точно не помню, но постепенно горячие сухие ветры, полными пригоршнями бросая песок на крыши домов, на купола дворцов и храмов, снова сравнивали их с землею, точнее, с тем, что получалось из смеси этого песка и праха городов, стертых им с лица земли; вероятно, ветрам тоже было присуще желание поиграть в песочек, из чего пытливый ум мог бы сделать вывод о том, что если не возрастом, то во всяком случае умом они были довольно — таки юны — вывод такой сделать было можно бы, однако я его не сделал. Я просто наблюдал, как исчезают без следа шумные, грязные и, в сущности, противные города, что воздвигались время от времени в том самом месте — оно является мне в первых воспоминаниях будто бы прямо с неба свисающими сосцами верблюдиц, к которым я жадно тянулся, чтобы напиться хранимой ими живой и горячей силы и продолжать расти и крепнуть дальше.

Да, так — верблюды: я считал их, считал — их были многие сотни, а может и тысячи — я не считал, просто веки мои постепенно смыкались, вбирая под себя и неуклюжую на вид, но такую красивую поступь мозолистых верблюжьих пальцев, и горячий песок, горстью брошенный ветрами на могилы давно умерших городов, горы, целые океаны этого песка, и сами эти ветра, продолжающие играть в свои детские игры под моими сомкнутыми веками — у каждого из них было свое имя, но я их никогда не помнил, да им это, в сущности, и не было нужно. Перед моим, замкнутым веками взором проплывали огненные кольца, меняя свою форму и цвет, истаивая в темноте, и это означало, что я засыпаю; так спал я веками, а может быть — я точно не помню — тысячелетиями; но затем сверху, откуда — то сверху начинало спускаться ослепительно белое сияние, будто само солнце нисходило в мой прикрытый веками внутренний мир, и цветные кольца, напротив, наплывали откуда — то из глубины, расширяясь и сливаясь с этим белым сиянием, которое, впрочем, никогда не достигало степени какой — то определенности, никогда не становилось ясно — зачем оно, что оно хочет сказать мне или попросить об чем — меня, лежащего на своем каменном постаменте, огромного, неподвижного, каменного, спящего до времени, омываемого изнутри и снаружи песком безымянных ветров, и оттого почти вовсе уже неузнаваемого.

Словом, все это было очень, очень давно; я, кажется, уже говорил об этом — поправьте меня, если я ошибаюсь. На самом деле я часто ошибаюсь: потому что уж очень давно все это было, и я стал понемногу забывать те времена, и даже верблюды — вернее, верблюдицы — которых я неоднократно видел и после, в другие времена (не в таком ракурсе, впрочем), уже не вызывали у меня никаких особых чувств: так, просто довольно грязная и уродливая скотина.

Словом, я пролежал так, на своем каменном постаменте не знаю, как долго, засыпая и просыпаясь, встречая бесчисленные закаты и восходы солнца, проникающего под мои закрытые до времени веки, вполне удовлетворенный своею жизнью — если ее можно было так назвать — и только немного скучая по верблюжьему молоку. Мне было совершенно ясно, что я прекрасно справляюсь со своим делом — состоящим в том, чтобы лежать неподвижно, подставляя свой неузнаваемый лик пригоршням песка, бросаемого немного надоедливыми своим простым озорством ветрами, до которых мне не было никакого дела. Впрочем, мне кажется, что им до меня — тоже. Я почему — то знал, что лежа вот так в этой стране, то мертвой, то расцветающей искусствами и ремеслами, то вновь приходящей в упадок, я питаю ее и управляю ею, спасаю ее от полного уничтожения и в то же время не даю разрастись до степени вселенского монстра, который, погубив и поглотив вокруг себя все живое, неизбежно пожрет и самое себя, не оставив уже ничего, ничего, ничего… Кстати, так впоследствии и получилось; я, впрочем, был к тому времени уже далеко и совершенно не был к этому причастен, совершенно.

Но в ту пору — когда я лежал там, на своем месте, не задаваясь вопросами, не терзаясь сомнениями, а просто безотчетно прислушиваясь к шороху бесчисленных мгновений времени, как песчинки медленно точивших мой каменный лик — страна, отданная мне на сохранение и незримое попечение, достигала наибольшего могущества во всем согреваемом солнцем мире, сколь я мог только достичь бесплотным взглядом своим. В достатке и славе купалась она, надменно взирая и на сопредельные края, покоренные ею, и на дальние страны, до которых ей не было бы никакого дела, если бы не диковинные товары и вещицы, которые можно было получить оттуда. Длинные караваны верблюдов везли дань, собираемую в далеких провинциях — древесиной, медью, оловом, свинцом, серебром и золотом; могучие и богатые суда приходили в порты на побережье и поднимались по великой реке до самой столицы, доставляя скот, рабов, вина, драгоценные украшения и слоновую кость. Из далекой страны, куда посланы были купцы и помогавшая им в повседневных делах небольшая армия, привозились благовония, которые возжигались и курились в храмах и которыми знатные красавицы умащивали тело свое для любовных утех. Искусства и науки процветали, и магическая сила приписывалась им, и строились великие, наводящие удивление даже на отдаленных потомков сооружения, и создавались прекрасные изображения богов, правителей и героев, но также и повседневной жизни; научные открытия позволяли создавать удивительные механизмы, приводившие современников в священный трепет, а вся духовная культура и все искусства того края и народа, его населявшего, вдохновляемы были идеей жизни вечной, лучшей, и строились поэтому великие усыпальницы для мертвых, и мертвые полагались наделенными силою, сравнимою с божественной.

После некоторого времени упадка — как неминуемо случается в истории любого народа — упадка, связанного с очередным верховным правителем и его увлеченностью новым верованием, ради которого воздвигались многие величественные и ослепительно богатые храмы и даже целая новая столица была построена для утверждения этих прекрасных, но совершенно нежизненных, как впоследствии оказалось, идей — при том, что дела государственные были, наоборот, заброшены и чуть было не пришли в полное расстройство — после потерь, голода и смуты, связанных с этим, вернулся обратно благодатный век, когда следующим правителем все было повернуто к старому, столица перенесена на прежнее место, а новые храмы — частью разрушены, а частью — брошены на произвол ветров и песка. И после времени расцвета и славы, обретенной в неизбежной и всегда освежающей дух государства войне с могущественными соседями, настало время раздоров между сильными в этом краю и верховной властью, и появились даже несколько соперничающих друг с дружкою династий; но только ничего особенно хорошего не вышло из их соперничества, и все они сгорели в костре междоусобицы, исчезли в жадных волнах песка, всегда готового поглотить всё, что ослабло, остановилось, легло наземь, чтобы отдохнуть, уснуть, да так и осталось на этой земле, укрытое толстым песчаным одеялом забвения.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.