Грехи дома Борджа

Бауэр Сара

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Грехи дома Борджа (Бауэр Сара)

Сара Бауэр

Грехи дома Борджа

Sarah Bower

THE SINS OF THE HOUSE OF BORGIA

Copyright © 2011 by Sarah Bower.

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency.

Посвящается Кайро

Прошлое не меняется, разумеется; оно остается позади, застывшее, постоянное. Меняется лишь наш взгляд на него. Все дело в восприятии. Оно превращает злодеев в героев и жертв в пособников.

Хилари Мантел «Изменение климата»

Итак, любовь изменила мой жизненный путь.

Пьетро Бембо «Азоланские беседы»

Пролог Папантла, второй месяц сбора ванили, 5281, что у христиан соответствует 1520 году.

Иногда я танцую, один, под музыку, которую никто, кроме меня, не слышит. Когда я танцую, то чувствую биение сердца самой земли. Оно поднимается по ступням и ногам, через чресла и живот, в грудь, и тогда мое сердце начинает биться в унисон с земным. И я спрашиваю себя, ощущаешь ли ты его под земной твердью, там, где стоишь, или идешь, или лежишь, или тоже танцуешь? Потому что каждый раз, когда я танцую, я танцую с тобой.

В конце сезона ванили всегда съезжается много людей. Это купцы и королевские представители, которые должны установить цену, а также те, кто желает посмотреть на «летающих людей» [1] . Дерево заранее выбрано, повалено и установлено на городской площади, и священники пропели над ним свои молитвы, сбрызнули ладаном и помазали цыплячьей кровью. Веревки проверены, вставлены последние перья в головные уборы. Я плохо сплю последние дни, поэтому сегодня утром проснулась еще до рассвета, преследуемая бравурной мелодией «главного пастуха», сидящего на платформе, где его раскачивает во все стороны ветер и сверху давят небеса, пока он играет на флейте.

Я была уже на ногах, когда из Вилла-Рика вернулся Гидеон и привел с собой путешественника из Феррары. Пол успели чисто вымести, поставить на огонь горшок с маисом. Гидеон сразу прошел к Ксанат и младенцу – то ли хотел быть тактичным, то ли потому, что действительно соскучился по ним – и оставил меня одну с путешественником. Я говорю «одну», хотя вокруг бегало четверо или пятеро старших детишек, их тоже подняли чуть свет из-за того, что сегодня день «летающих людей». Я выставила всех во двор, прежде чем поинтересоваться у путешественника новостями. Глупо вообще-то. Никто из них не понимает по-итальянски, а даже если бы и понимал, мне нечего от них скрывать. Просто не нужно им слушать наш разговор. Не хочу жить рядом с теми, кто заражен моим прошлым.

Путешественник рассказал, что умерла герцогиня. Моя первая мысль – как она поступила с письмами из Испании, но я не упомянула о них гостю. Надеюсь, у нее было время уничтожить их.

Умерла герцогиня прошлым летом, после трудных родов. Ее беременности всегда проходили трудно. Я не скорблю о ней, потому что знаю – последние двенадцать лет она жаждала покинуть этот мир. Да и я сама слишком близка к смерти, чтобы оплакивать кого-нибудь. Апельсиновому дереву уже четыре года. В этом году оно впервые расцвело, и для меня это знак. Мое тело такое же искривленное и увядшее, как осенний лист; и оно все больше скручивается, словно хочет вернуться в утробу, снова стать бутоном, маленьким кулачком жизни. Мечтает вернуться в Толедо, где я росла.

Книга Эстер

И сказали отроки царя, служившие при нем: пусть бы поискали царю молодых красивых девиц.

Книга Эсфири, глава 2, стих 2

Глава 1 Толедо, омер 5252, что соответствует 1492 году по христианскому летоисчислению.

Бывают дни, когда я верю, что полностью отказался от надежды увидеть тебя снова, обрести свободу или отвечать за свою судьбу. А потом оказывается, что сердце и душа упрямо продолжают собственное бдение. Когда мы утверждаем, будто оставили всякую надежду, в действительности лишь бросаем вызов судьбе, чтобы она доказала нам обратное.

Когда я маленькой девочкой жила в городе, где родилась, и мама была еще жива, она часто водила меня в синагогу. Мы сидели за перегородкой с другими женщинами и девочками и слушали, как мужчины пели молитвы по случаю шабата. Иногда, пока мужчины не видели, занятые торжественностью момента, женщины вели себя не так, как хотели бы их мужья, братья и отцы. Они хихикали, перешептывались, менялись местами и судачили, приподнимая брови, пусть даже только открывали рот и произносили слова одними губами. Порхающие веера поднимали душистую пыль, заставляя танцевать ее в солнечных лучиках, разбитых на части тонкой каменной решеткой, которая скрывала нас от мужчин. А женщины, сидевшие вокруг, трогали меня за волосы, за лицо, бормотали и вздыхали так, как обычно делают люди, разглядывая великие произведения искусства или диковины природы.

Подобное внимание меня пугало, но когда я смотрела на мать, надеясь на поддержку, она неизменно улыбалась. Я прижималась к ее боку, пристраивала щеку в изгиб талии, и она тоже гладила меня по волосам, выслушивая комплименты других женщин. Какая красивая девочка, такая беленькая, с тонкими чертами лица. Не случись мне присутствовать при ее рождении, добавляла моя двоюродная бабушка София, я бы сказала, что она подкидыш эльфов, одержимый диббуком [2] . И несколько моих сверстников, девочек и маленьких мальчиков, не отпраздновавших пока бар-мицву, приклеивались взглядами своих темных глаз к моим голубым, словно, вопреки утверждениям бабушки Софии, я действительно была диббуком, злым духом, изгоем. Бедой. Рейчел Абравейнел имела привычку выдирать мне волосы. Она крепко наматывала их на пальцы, а потом тянула, и я была вынуждена откидывать голову назад, чтобы не плакать и не привлекать внимания мужчин. А самой Рейчел, видимо, было безразлично, что мои волосы впивались ей в кончики пальцев и резали до крови. Наградой ей служила моя боль.

Через год, когда Рейчел умерла на корабле, по пути из Сардинии в Неаполь, сеньора Абравейнел рассказала моей маме, пока пыталась сбить ей лихорадку тряпкой, смоченной в морской воде, как сильно ее дочь любила меня. Прошло много лет, и мне наконец удалось решить эту загадку: иногда, подчиняясь странному желанию, мы причиняем боль тем, кого любим.

В общем, с самого начала я знала, что не такая, как все, и в месяце омер 5252 года, который христиане называют маем 1492-го, пришла к убеждению, что виновата во всех несчастьях евреев. Ночь выдалась жаркой, и я не могла уснуть. Окна моей комнаты выходили в центральный двор нашего дома в Толедо, откуда доносились, смешиваясь с журчанием воды в фонтане, голоса моих родителей.

– Нет! – внезапно воскликнула мама, и у меня по спине пробежал холодок страха, как в тот раз, когда маленький Хаим засунул мне за шиворот кусочек льда во время праздника пурим [3] .

Не помню, чтобы мама прежде кричала. Даже если мы шалили, она всегда реагировала спокойно и разумно, словно заранее предвидела непослушание и уже придумала подходящее наказание. Кроме того, не гнев придал ее голосу резкость, а паника.

– Лия, будь разумна. Рядом с Эстер ты сможешь сойти за местную, оставайся здесь, пока я найду безопасное место и пришлю за тобой.

– Прости меня, Хаим, даже думать об этом не стану. Если мы должны уехать, то уедем вместе. И пойдем на риск вместе.

– Король и королева дали нам три месяца, до шавуота. До тех пор мы находимся под королевской защитой.

Мама резко рассмеялась.

– В таком случае до отъезда мы отпразднуем нашу пасху. Какая ирония.

– Это их пасха. Священное время. Может, у их величеств все-таки есть совесть.

Я уловила в отцовском голосе деловые нотки. Так он вел переговоры о займах с клиентами, которых считал надежными, но при этом все-таки оговаривал условия выплат, чтобы уменьшить свой риск.

– Совесть короля Фердинанда не распространяется на верующих в фальшивого мессию, в чем убедились мавры. Сотни лет они мостили дороги, сооружали оросительные системы, освещали улицы, а он взял и уничтожил их по прихоти жены.

– А ты хочешь уничтожить нас по своей прихоти? У нас в запасе три месяца, прежде чем указ войдет в силу. Я отправлюсь в дорогу сейчас, вместе с мальчиками, а ты с Эстер последуешь за нами до того, как истекут три месяца, так что никакой опасности тебе не грозит. Кроме того, ты нужна мне тут. Присмотришь за распродажей нашего имущества. Кому еще я могу доверять?

– Вот, держи. – Я услышала, как скрипнуло дерево по камню – это мама вскочила со стула. Я не осмеливалась выглянуть в окно, чтобы ее гнев не обрушился на меня. – Это твоя тарелка. Я наполню ее и отнесу на улицу нищим. Если уйдешь, то тебя ждет смерть.

– Лия, Лия, – примирительно забормотал отец.

Тарелка разбилась.

– Не шевелись. Если втопчешь марципан в плитки, мне никогда их не отодрать до чистоты.

Мама ударилась в слезы, и тоненькая струйка страха превратилась в холодный поток. Когда пришла моя няня узнать, почему я плачу, она решила, что у меня начинается лихорадка, и дала выпить один из своих мерзких отваров.

– Прости, Хаим, – последнее, что услышала я перед тем, как подействовало снадобье, погрузив меня в сон.

Отец промолчал, лишь зашуршала одежда, раздался звук поцелуя, а я закрыла уши подушкой.

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.