Выбираю любовь

Федорова Полина

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Выбираю любовь (Федорова Полина)

1

— Ее нигде нет, — барин.

— Как это нет? — побагровел в негодовании Есипов. — Через три четверти часа нам начинать. Найти немедля!

— Да уж везде искали, — выпучил на Есипова глаза камер-лакей и «первый талант» театральной труппы Пашка Гвоздь, коему был поручен надзор за труппой. — Нету...

— Найти! Иначе я с тебя три шкуры спущу, — зашипел на Пашку Павел Петрович, глядя на него в упор. — Ты меня знаешь.

— Кажись, сбежала она, — сказал кто-то из труппы густым басом.

— Что?! Кто это сказал? — выискивая глазами говорившего, вскричал Есипов.

— Я, — выступил вперед дворовый Семен, игравший в сумароковских «Гамлете» убийцу Полония, а в «Тресотиниусе» хвастливого офицера Брамарбаса.

— Ну, говори, — зловеще промолвил Павел Петрович, испепеляя взглядом Семена.

— Седни, часов эдак в пять утра, я видел, как она садилась в коляску с энтим корнетом.

— Каким корнетом?

— Что гостил у вас, барин, третьего дня.

— А что же ты, скотина, сразу не доложил мне о том? — в ярости сжал кулаки Есипов.

— Так это я только теперя догадавшись, что Феклушка с корнетом-то сбежала, — начал оправдываться Семен. — А поутру у меня и мыслей-то таких не было, что она, значится, в бега ударилась. Вы ведь, барин, завсегда своим гостям для их ублажения девок жалуете, что им приглянулись.

— Но не в пять же утра! — продолжал яриться Павел Петрович, уже понимая, что его труппа лишилась первой актрисы на все ведущие роли и объявленный гостям спектакль придется отменять. — Мог бы сообразить, дурья твоя башка...

Это была уже вторая за год потеря ведущей актрисы крепостной труппы домашнего театра помещика Павла Петровича Есипова, отставного прапорщика лейб-гвардии Измайловского полка. Этой весной невесть куда пропала Грушенька Нежданова, первый талант на роли любовниц. Публичный театр в Казани, на строительство которого Есиповым было получено высочайшее разрешение от императора Павла — царствие ему небесное! — еще только строился, и посмотреть на представления и, главное, игру Грушеньки, съезжались помещики со всей округи. На спектакли с участием Неждановой приезжали даже из Казани, и тогда Юматово, имение Павла Петровича, превращалось в театральную Мекку обширнейшей Казанской губернии.

Есипов режиссировал сам. Он ставил пьесы Сумарокова, Княжнина, Озерова, Вольтера, Коцебу, а его лакеи и дворовые Пашка Гвоздь, Семка Личина и Аграфена Нежданова так вживались в роли царя Эдипа, Гамлета, Полония, Дмитрия Самозванца и Марины Мнишек, что кичащиеся древностью своих родов князья Болховские и Всеволожские, Бестужевы, Львовы, Нармоцкие, Полянские, Толстые и де Бособры забывались в ажитации, неистово аплодировали чумазым и громко кричали «браво!».

Груня уже два года была первым талантом в труппе Есипова. Красивая, статная, с длинной русой косой, она привлекла внимание Павла Петровича, когда ей было пятнадцать лет и когда Есипов только-только вышел в отставку, поселившись в своем Юматове. Скоро он женился и воплотил в жизнь свою давнюю мечту — организовал домашний театр. Поначалу в его театре роли исполняли родственники и гости, а потом он стал привлекать к лицедейству и свою дворню. Груню, у которой актерство, видно, было в крови, он обучил лицедейскому ремеслу, выписав из Петербурга бывшего придворного актера Василия Бобровского. Скоро вся труппа Есипова состояла из крепостных, по большей части обученных грамоте и даже французскому языку. Дворовых девиц с их «Je vous remercie»1 и «Soyez le bienvenu»2 при соответствующем платье весьма трудно было отличить от барышень. Груня же и в простом сарафане выглядела настоящей гранд-дамой. И Павел Петрович воспылал к ней греховной страстью, коей, впрочем, пылал время от времени ко многим своим актрисам, не миновавшим близости с ним и вынужденным уступать не только уговорам, но и силе. Впрочем, со временем, а тем паче с кончиной супруги Есипова, сие обстоятельство стало обыденным и вошло в норму, ведь мало кому из девической челяди желалось быть проданными, подаренными кому-либо или обменянными на подержанную рессорную бричку. С Груней же у Павла Петровича зашло весьма далеко. Он и дня не мог прожить без нее, страшно ревновал, а актерский дар Груни только многократно усиливал его страсть к ней.

А потом Груня пропала. Исчезла, как в воду канула. Поговаривали, что, не выдержав столь частых принуждений барина к плотским утехам, она ударилась в бега. И будто бы ее видели то ли в Чебоксарах, то ли в Цивильске, а то и в самой Казани. Сказывали также, что в озере близ Юматова объявилась русалка. Выходит она, дескать, из озера только лунными ночами, распускает свою длинную русую косу и расчесывает власы золотым гребнем. И будто бы русалка та — точь-в-точь вылитая Грушенька, только, мол, хвост рыбий. А что? В омут головой от нелюбимого — не такая уж редкость на Руси.

Долго после пропажи Грушеньки ходил Есипов смурый, как туча осенняя. Даже голос сделался каким-то бесцветным и глухим, будто говорил сквозь подушку. Девки сказывали друг другу, что, призвав их к себе на любовное ложе, барин, забывшись, обзывал их Грушеньками, а после, дескать, запирался в кабинете и долго курил вонючую трубку. Впрочем, сие вовсе не удивительно, ибо пропажа любовницы, к коей привязался сильно, всегда для мужчины потеря преогромная, да еще и сильнейший удар по самолюбию. Как, дескать, меня такого, самого что ни на есть, и вдруг оставили-бросили?! Это, милостивые государи и милые барышни, в жизни великое несчастье.

Долго, аж до середины лета, не выходила из головы Павла Петровича Груня, покуда не объявился среди его крепостных девок новый сценический талант — Феклуша Поклепова. Опять же статная, видная, с весьма примечательными женскими формами, Феклуша, сделавшись в труппе первой героиней, стала и первой любовницей Есипова. А как иначе? И уже без нее Павел Петрович не мог прожить и дня. И вот на тебе, тоже сбежала. Да еще в день спектакля, когда изволили прибыть из Казани его превосходительство губернатор Борис Александрович Мансуров со всей своей свитой и прочей губернской и городской властью. Было, было от чего яриться отставному прапорщику Есипову.

— Дак это... Настька может Пальмиру-то сыграть, — подал вдруг голос «первый талант» Пашка Гвоздь. — Чай, она все первейшие роли знает, а эту и подавно. Сам не единожды видел, как она самой себе Пальмиру в зеркало представляла.

— Да что ты мелешь... — отмахнулся было от него Есипов, впрочем, уже без злобы и ярости, и почти сразу спросил: — Это какая-такая Настька?

— Настька-сирота, кузнеца Аникеева дочка, мир праху его, — с готовностью ответствовал Пашка, чувствуя, что гроза миновала и розгами на конюшне, по крайней мере сегодня, он бит не будет. — Не сумлевайся, барин. Девка она толковая, бойкая. Справится.

— Пигалица-то эта? — зыркнул на него Павел Петрович и задумался. Из этого состояния его вывел дворовый Семен. Помявшись, он глухо произнес, будто сидел на дне пустого колодца:

— Павел Васильевич правду вам говорит, барин. Я тоже слышал, как она всю ролю Пальмиры наизусть сказывала. Она давно хочет, чтобы вы ее в театре попробовали...

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.