Белая колоннада

Нагродская Евдокия Аполлоновна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Белая колоннада (Нагродская Евдокия)

Е. НАГРОДСКАЯ

БЕЛАЯ КОЛОННАДА (1914)

Посвящается

Марии Владимировне

Неболсиной

Я видел свет, его я вспоминаю,

И все редеет утренний туман.

М. Кузмин

Было холодно и туманно. В этом тумане обнаженные деревья кладбища казались грешными душами одного из кругов Дантова Ада.

Екатерина Антоновна Накатова поддерживала рыдающую тетю Соню, поминутно оступаясь на узких мостках и попадая в лужи своими изящными ножками.

Знакомые, почтившие своим присутствием погребение ее дядюшки, Петра Петровича Вольтова, почти все уже разъехались — осталась небольшая группа родных и самых близких друзей.

Смерть Волынова никого особенно не огорчила, но, видя горе его жены, все родственники немного поплакали, и даже блестящий кузен Жорж, вынув из глаза монокль, два раза высморкался.

У ворот кладбища Накатова усадила тетю Соню в свой автомобиль, решив не оставлять ее одну с ее горем.

Ехали по пустынным, незнакомым, плохо вымощенным улицам.

Путь с Волкова кладбища на Петербургскую, где жила тетя Соня, — не близкий, и Накатова побаивалась, как бы с теткой не случилось сердечного припадка, которыми та страдала.

Екатерина Антоновна рассеянно смотрела в окно на мелькавшие перед ней грязные улицы и чувствовала некоторое угрызение совести.

Она так мало была огорчена смертью дядюшки! Его неожиданная смерть так досадно выбила ее из колеи.

Теперь придется возиться с тетушкой, недели три носить траур, не бывать на балах и в театре!..

От этих мыслей она смутилась, опять упрекнула себя за бессердечие и взглянула на тетю Соню, такую маленькую, беспомощную, жалобно прижавшуюся в уголке автомобиля, к заплаканному личику которой так не шел трагический креп.

Это чисто русское лицо было бы милее и трогательней в трауре русской крестьянки — в холщовом белом платочке.

Екатерина Антоновна даже покраснела при мысли, что она при известии о смерти дядюшки воскликнула: «Ах, как не вовремя!»

Ну, право же, было не вовремя! В этот день Лопатов достал ей ложу на «Лоэнгрина».

Она опять покраснела, но уже по другой причине.

Лопатов ей нравился, даже слишком нравился — это ее смущало.

Воспитанная в строгих светских правилах, двадцати лет была выдана замуж за пожилого сановника и прожила с ним шесть лет. После его смерти, которой предшествовала долгая болезнь, Накатова, оставшись вдовой, как будто легче вздохнула.

Она была свободна, независима. К крупному состоянию, доставшемуся ей от родителей, прибавилось не менее крупное состояние, оставленное ей мужем по завещанию. Она умела себя «поставить» в обществе, даже самые злые языки ничего не могли сказать о ней.

Жила она открыто: принимала, выезжала.

Ей нравилась и льстила репутация безукоризненной добродетели, установившаяся за ней.

За ней ухаживали. Это ей тоже нравилось, но она тщательно скрывала это и немного стыдилась своего тщеславия. Ни одному из своих поклонников она не отдавала предпочтения. Боже сохрани!

Может быть, иногда ее сердце и билось сильнее, но она была слишком самолюбива и больше всего боялась «неверного шага».

Кроме того, она так привыкла к свободе и покою, что теперь, когда она начала чувствовать, что Николай Платонович Лопатов, такой красивый и блестящий, начал нарушать этот покой, она испугалась.

С Лопатовым она познакомилась в прошлом году на concurs hippique [1] .

Молодой человек был ей представлен графиней Сагановой, почтенной дамой, всегда покровительствующей молодой вдове.

— Китти, было бы не дурно, если бы вы обратили внимание на Nicolas, — довольно вам вдоветь, — уронила как бы невзначай эта дама, когда Лопатов отошел от них.

Через неделю у той же Сагановой Накатова сидела с ним рядом за обедом и очень оживленно разговаривала, через два дня у Таревич танцевала с ним на балу, после которого он ей сделал визит, и знакомство завязалось.

Летом, за границей, они встретились на модном курорте, и Екатерина Антоновна, почувствовав, что сердце ее забилось слишком быстро и тревожно, сократила там свое пребывание и вернулась в Петербург.

Ей приходилось теперь ловить себя все чаще и чаще на том, что она мечтает о нем, что она ждет его прихода и слегка вздрагивает, увидев его неожиданно на улице или в театре. Последние дни это чувство сделалось так интенсивно, что она боялась чем-нибудь выдать себя.

Следует ли ей выходить замуж? Иначе она не допускала любви.

Теперь ей живется так хорошо и покойно. Ах, кто знает, что за волнения и беспокойства может принести эта любовь! Может быть, она, Накатова, и не нравится ему, может быть, он о ней и не думает…

Вначале он действительно словно не обратил на нее внимания, держался почтительно, но равнодушно, но теперь она не может не замечать, что он ищет встречи с нею, что он смотрит на нее пристальным многозначительным взглядом…

Накатова, погруженная в эти мысли, вдруг очнулась от резкого движения тети Сони.

— Тетечка, тебе худо? — с тревогой спросила она.

— Да, да… скорей домой! — едва проговорила Софья Ивановна, хватаясь за сердце.

Накатова велела шоферу ехать скорей и достала флакончик с солью.

В эту минуту в глубине двора какого-то низенького деревянного дома она увидела высокую, великолепную белую колоннаду с широкой лестницей, ведущей к ней.

Все это промелькнуло так быстро за окном, что Накатова только успела подумать: «Что это за здание?»

Софья Ивановна, задыхаясь, беспомощно лежала на плече племянницы.

В первую минуту Екатерина Антоновна растерялась, но потом сообразила, что ей надо делать.

— Это какая улица? — спросила она шофера.

— Ямская, — ответил он.

— Мы близко от дома?

— Минут десять.

— Поезжайте скорей домой.

Она решила везти тетку к себе и послать за доктором, живущим в том же доме.

Отдавая это приказание, она подумала:

— Белая колоннада на холме, где-то вблизи Ямской… Как это странно.

Но это только промелькнуло в ее голове, и она сейчас же забыла об этом.

Тетушка почти две недели пролежала у Екатерины Антоновны и потом была со всеми предосторожностями перевезена домой. За эти две недели Накатова прямо измучилась. Ей, так не привыкшей к беспокойству и хлопотам, пришлось возиться с больной, заниматься ее делами, принимать родню и чуть не ежедневно ездить на Петербургскую сторону — проведывать попугаев тетушки, оставшихся сиротами.

Когда наконец она осталась одна и, надев просторное, домашнее плюшевое платье, уселась на диван в своем уютном кабинете, она сразу почувствовала, что неодолимо хочет видеть Николая Платоновича.

Поддавшись этому желанию, она встала и, подойдя к письменному столу, решила написать ему записку, но остановилась.

Ей припомнились слова ее приятельницы Варховской, очень бойкой дамы:

— Никогда не пиши мужчине, с которым флиртуешь, записок — даже невинного содержания. Женщина любит изливаться в письмах и всегда на этом попадается.

Но ведь ее письмо будет самое невинное:

«Многоуважаемый (даже не дорогой) Николай Платонович, не придете ли Вы поскучать со мной, если у Вас нет в виду чего-нибудь интереснее»… Нет, нет, это невозможно, вдруг кто-нибудь прочтет подобную записку!

Не написать ли: «У меня будет кое-кто из друзей».

Вот тогда можно, тогда письмо теряет смысл приглашения на свидание… Ну а потом? Он придет и увидит, что она одна, поймет, в чем дело… Она делает первый шаг? Никогда она его не сделает!

Приходится отказаться от желания видеть его.

Она отошла от стола и опять уселась на диван.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.