Волшебный час

Айзекс Сьюзен

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Волшебный час (Айзекс Сьюзен)

1

Симор Айра Спенсер принадлежал к самой шикарной публике Манхэттена и Саутхэмптона. Но угадать в нем кинопродюсера было нелегко: ни тебе массивной золотой цепи, утопающей в волосатой груди, ни тебе чувственных губ, смакующих сигару. Вот он возвышается над кафельным бортиком бассейна своего приморского дома Сэнди Корт, в белоснежном махровом халате, и, заметьте, безо всякой монограммы — респектабельность не позволяет. Доведись вам услышать, как негромко говорит он по портативному телефону, увидеть, с каким достоинством попивает он черносмородиновый чай, вы непременно подумали бы: вот что называют «безупречный вкус».

Попытаюсь описать, насколько безупречен был вкус Сая Спенсера. Скорее всего, закончив разговор, он отправился бы в дом и уселся перечитывать Марселя Пруста.

Если бы не две пули, поразившие его — одна в мозг, а другая — в левое предсердие. Он был мертв еще до того, как рухнул на пол.

Жуть. И это в дивный августовский день!

Небесная лазурь сияла ослепительной чистотой. Красота неописуемая. На побережье, поблизости от дома Сая, парили серебристые чайки, время от времени камнем бросаясь в океан. Тусклым золотом мерцал песок. Вдалеке, к северу от моего дома ярко зеленели картофельные поля.

В такой изумительный день какой-нибудь житель Нью-Йорка, приехавший провести лето на Лонг-Айлэнде, нет-нет да и скажет: «Дор-рогуша (или «ma chere», или «детка»), как же здесь хорошо! И знаешь, что самое поразительное? Что все эти жалкие выскочки так поглощены своим непрерывным восхождением по социальной лестнице, что им никогда не оценить — здесь говорящий глубоко вдыхает свежий воздух, раздувая ноздри, — этой прелести».

Господи, как же ты терпишь таких засранцев?! Впрочем, в тот день я не стал бы с ними спорить. Вся Южная Стрелка Лонг-Айлэнда была залита солнцем. Просто подарок небес. Одна из секретарш отдела по расследованию убийств пять лет подряд дня не пропускала, чтобы не пожелать: «Хорошо провести вам день, Бреди!» Вот Господь и пошел мне навстречу. Настал он, этот день. Я хорошо провожу время.

Чего не скажешь о Сае Спенсере. Ну а если честно, не так уж и я развлекался в этот — что и говорить — потрясающий день. Слава Богу, ничего ужасного и фатального, как с Саем, со мной не случилось. И все же события этого солнечного полдня круто изменили течение моей жизни.

Я был дома, на северо-западе Бриджхэмптона, что в шести милях к востоку и в пяти — к северу от Сэнди Корт.

Жилищем мне служила бывшая хибара сезонного рабочего. Я купил ее у жутко бездарного и до истерики амбициозного бруклинского архитектора, который слишком поздно осознал всю бесперспективность этого места. Дом ему пришлось загнать по дешевке одному из местных (мне), поскольку даже самый доверчивый нью-йоркский раззява не позарился бы на крытую штукатуркой снаружи и термопластиком изнутри конуру, на комнаты с низкими потолками, на кухню с шестиконфорочной ресторанной плитой, на стены с цветочно-фруктовыми мотивами с большой претензией на оригинальность. Тем паче что это дурацкое обиталище притулилось вблизи совершенно разбитой, географически бессмысленной дороги, соединяющей картофельное поле и водоотстойник.

Итак, примерно в тот же самый миг, когда пуля пробила череп Сая Спенсера, моя жизнь тоже раскололась. Две наших судьбы — бах-бах! — и соединились. Ясное дело, я об этом знать не знал. Жизнь, собственно, только тем и отличается от кино, что за кадром не звучит музыка; события этого дня не сопровождались угрожающей барабанной дробью. Я продолжал ловить кайф от чудного, фантастического дня, развалившись на одеяле, расстеленном прямо на траве во дворе моего дома, в обществе своей невесты, Линн Конвей. Мы недавно покинули спальню, чтобы после любовных игрищ немного позагорать, поболтать и попить холодного чаю. Я даже бросил в стаканы ломтик лимона, изображая обходительность. Пусть Линн окончила колледж в Манхэттенвилле и осведомлена о существовании специальных вилок для рыбы, но и мы не лыком шиты.

Конечно, если бы я действительно был обходителен, отдыхать бы нам с Линн сейчас в шезлонгах, а не на траве. Но за последние годы у меня так и не нашлось времени для наведения всякой там роскоши вроде полотенец без дырок или мебели, годной больше для дома, чем для улицы. Ну и что с того? Я знал, что через какие-нибудь три месяца после нашей свадьбы все изменится. Во внутреннем дворике — патио будут стоять кресла. Появится барбекю [1] с навесом. Зацветут бегонии. И наконец-то я позабуду вкус чизбургеров из самых замызганных кафешек Саффолк Каунти, где мне приходилось перекусывать. Буду возвращаться домой, к ароматам тушеной лососины с картофелем и свежей спаржей. И — это в свои-то сорок! — превращусь в новобрачного.

Я перевернулся на другой бок. Линн так хороша: темно-рыжие, как шерсть ирландского сеттера, волосы, молодая персиковая кожа. Безупречный, немного вздернутый носик, с двумя впадинками на кончике, будто Господь перед самым ее рождением попытался внести кое-какие последние штрихи. Шорты цвета хаки открывали ее потрясающе длинные ноги. Правда, обычно Линн одевалась иначе: она была настоящей леди.

И происходила из хорошей семьи… скажем так, хорошей, по сравнению с моей. Ее отец, отставной шифровальщик военно-морского ведомства, целыми днями сидел в кресле, водрузив ноги в белых носках на тахту и углубившись в чтение правых журналов, и периодически изливал желчь на демократов.

Мать, преподобная Бэбс из Аннаполиса, каждое утро посещала храм, где, как пить дать, молилась, чтобы Агнец Господень успел забодать меня насмерть до того, как я женюсь на ее дочери. Остаток дня Бэбс Конвей посвящала вышиванию, совмещая это занятие с просмотром телесериала «Молодые и неутомимые» и шоу «Херальдо». Вот уже восемь лет ее жизни были отданы шедевру «Плакальщицы у Гроба Господня» — гигантской вышивке на наволочке.

Из Линн получилась пай-девочка католичка. Любо-дорого поглядеть. Правда, правда. Быть с ней рядом — уже счастье. А моя жизнь никогда не была, как говорится, безоблачной. Я всегда считал счастье незаслуженной наградой и никогда не верил, что когда-нибудь его обрету.

— Как ты полагаешь, может, медовый месяц, — негромко проговорила она, разглаживая шов на моем рукаве, — лучше провести не в Сент-Джоне, а в Лондоне?

— В конце ноября нырять с аквалангом в Темзу? Благодарю покорно.

Улыбка осветила ее лицо. Она не съязвила в ответ. Не сказала что-нибудь вроде: «Неужели ты думаешь, что я жажду провести медовый месяц с каким-то «ластоногим» кретином?» Она только произнесла, причем без тени сарказма:

— Что ж, Сент-Джон так Сент-Джон.

Я взглянул в ее милые карие глаза.

И в этот момент день утратил для меня свою прелесть.

Потому что я был рядом с чудесной, славной женщиной — с волосами цвета меди и золотистой кожей, — и всего-навсего неплохо проводил время. Мне не было с ней ни весело, ни интересно.

Чушь все это, тут же сказал я себе. Надо соображать: Линн так молода и еще не разобралась во мне. Я кажусь ей зрелым, умудренным опытом человеком. Это, конечно, льстит моему самолюбию. Разумеется, я хочу, чтобы она почувствовала себя свободнее, — признаю. Более того, и сам я ощущаю некоторую скованность. Может, мне попросту нужно немного выпить? Но я сказал себе: нет, старик, это, пожалуй, лишнее. Мне и без этого неплохо. В самый раз.

Так вот, когда через четверть часа мне позвонили из управления и сказали, что поступило сообщение об убийстве «в твоих краях, ха-ха, на дюнной дороге в Саутхэмптон, — ну, в этом дорогом районе, знаешь? — там застрелили кинопродюсера, некоего Спенсера…», — я сказал:

— Господи ты Боже мой. Сая Спенсера?

— Ты что, знаешь его?

— Я о нем слышал. Мой брат делал для него какую-то работу, когда Спенсер снимал здесь фильм.

— Слушай, а правда, что он года два назад получил «Оскара»?

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.