Каин: Антигерой или герой нашего времени?

Замыслов Валерий Александрович

Жанр: Историческая проза  Проза    Автор: Замыслов Валерий Александрович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Часть первая

Сходка

Глава 1

Детство Ваньки

Деревенька Ивановка лежит на низменном правом берегу реки Сары, что втекает в ростовское озеро Неро. Деревенька сама по себе невелика — в десяток дворов, каждая изба под жухлой соломенной крышей и каждая топится по-черному, выбрасывая дым через волоковые оконца; смотровые же оконца затянуты бычьими пузырями, засиженными мухами. Через такие оконца не сразу и разглядишь, что творится на улочке.

Ванька, послюнявив палец, водит им по мутному пузырю, канючит:

— Тошно, маменька, пойду тятеньку встречу.

— Еще чего вздумал, — ворчливо отзывается мать. — Аль не видишь, чего на дворе деется?

— А мне такой дождь не помеха. Отпусти!

Мать вытягивает ухватом на шесток железный чугунок с пареной репой; голос ее становится еще ворчливей:

— Дождь ему не помеха. Экий ерой. Возьми лучше полено, да лучины настрогай.

— Докука. Я бы лучше ножом петуху голову отрезал.

— С ума спятил, Ванька. Чем тебе петух не угодил?

— Спать мешает. И чего горло дерет, чуть ли не с полночи.

— И какой же ты враль, Ванька. Да тебя ночью пушкой не разбудишь. Готовь, сказываю, лучину! Скоро сутемь наступит.

— А тятеньки все нет.

— Ему не впервой в сутемь возвращаться.

Ванька, стругая из березового полена лучину, вдруг запел:

Постыло на душеньке, Постыло на горестной. Полететь бы в страны дальныя, Сизым соколом, Поглядеть бы душеньке, На терема высокия, Дубравы зеленыя…

Мать, опершись об ухват, чутко прослушала всю песню, а затем спросила:

— Где услышал, Ванятка?

— Ветер принес, а до тебя не донес.

— Вот всегда так. Ужель сам складываешь?

— Складывала баба дрова, а поленица сама в горницу побежала.

Мать махнула на сына рукой. И в кого только такой балагур выдался? Вечно с шуткой да прибауткой. Но песни-то, песни-то, откуда из него нарождаются? Иной раз задумается, глаза свои блескучие закроет и так душевно запоет, что на очи слезы наворачиваются.

Чудное дитятко, ох, чудное! Отец — и тот недоуменно сказывает:

— Странный, мать, у нас сынок поднимается. И что только из него дальше выпрет?..

Ванькин отец, прозвищем Веник, ни свет, ни заря ушел в лес ставить силки. С поле [2] ли придет? Случалось, силки его оставались пустыми, но на сей раз он никак не должен вернуться без добычи, ибо завтра к Оське Венику заявится в избу приказчик именитого купца Петра Филатьева, кой приехал из Москвы по торговым делам в Ростов Великий, а приказчика своего, Федора Столбунца, послал в Ивановку, дабы выбить из мужиков недоимки.

Лет пять назад купец Филатьев выкупил сирую, обнищалую деревеньку у обедневшего помещика Творогова, и с той поры все мужики перешли в крепость к купцу толстосуму.

Лихо приходилось, но Оська Веник в недоимщиках не числился: откупался добычей охотничьего промысла и медом, который он добывал в Бортных лесах. Лучше всех в деревне умел Оська и лапти сплести — лычники из лык, мочалыжники из мочала, верзни из коры ракита, ивняки, шелюзники из коры тала, вязовики — вяза, берестянки, дубовики, чуни и шептуны из пеньковых очесов или из разбитых ветхих веревок… И не перечесть!

Ванька иногда глянет на отца, как тот лапоть плетет и насмешливо вякнет:

— Почто разные мастеришь, тятенька? Не все ли равно, в каких лапотках бегать.

— Не скажи. Всякий лапоть, Ванька, свое время знает. Каждая пора года спрашивает новой обувки. Для одной — теплые, для другой — холодные, для третьей, когда сушь на дворе — «босовики» напяливай, в «дубовиках» не побежишь. От Покрова до Покрова десяток лаптей износишь. А хороший лапоть сплести — не каждый мужик сумеет.

Приделист был Оська, умел искусно изготовить и всевозможные берестяные изделия: лукошки, кузовки-плетюшки, пестери… Одним словом: мужик на все руки

Любил приказчик Столбунец в избе Оськи остановиться, а главное побаловаться белым, нежным мясом рябчика и удивительно вкусным и душистом медом, кой потом в липовом бочонке увозил своему хозяину.

Говаривал:

— Добрый мед добываешь, Оська. Петр Дмитрич большой любитель. На Москве такого меда, пожалуй, и не сыщешь.

— Воистину, батюшка. Лесной-то мед от всяких недугов лечит.

Был Оська невелик ростом, но кряжист, силенку имел немалую; непоседлив; глаза черные, проворные с лохматыми нависшими бровями; борода тоже черная, растопыренная, воистину напоминавшая веник.

Ванька — весь в отца — черноглазый, шустрый и крепенький, как молодой дубочек. В деревеньке есть ребята и повзрослей его на пару лет, но Ванька не уступает им в силе.

Боролся Ванька и с пятнадцатилетними, те — на голову выше, но Осипов «дьяволенок» вцепится как клещ и с ног его не свалишь. Дивилась ребятня!

Меж своих же одногодков Ванька слыл забиякой: то кому-нибудь нос расквасит, то по чреслам орясиной шарахнет, — лучше не связываться. А некоторые огольцы и вовсе Ваньку недолюбливали за живодерство: раз рыжему коту хвост топором отрубил, а собачонку, укусившую его за ногу, связал оборами от лаптей и кинул в реку Сару,

Один из огольцов, сын попа-расстриги [3] , пожалевший собаку, сердито крикнул:

— Каин! Зачем Жульку загубил? Каин!

Вот с той поры и прилипла к Ваньке Осипову злющая кличка.

Убийство безобидной дворняжки вызвало недовольство мужиков. Те пришли к Оське и попросили выпороть непутевого сына.

— Сам ты, Оська — мужик ладящий, но Ванька твой — чище разбойника. Выпори его, дабы на всю жизнь запомнил, как Божью тварь губить.

— Выпорю, мужики. Будет, как шелковый.

Оська слов на ветер не кинул, и так отстегал вожжами Ванькино гузно, что тот неделю не мог на лавку сесть. Но вот что диво: хлестко, с оттяжкой бил отец, но Оська даже не пикнул, лишь зубами скрипел.

— Терпелив ты, однако, Ванька, — сказал в заключение порки родитель.

Ванька лишь сверкнул на отца злыми дегтярными глазами.

Была в «дьяволенке» еще одна занятная черта: изощренное (не по годам) умение чего-нибудь стибрить, особенно тогда, когда ребятне предстояло оголодавшее брюхо чем-то набить.

Ванька ловко с чужого огорода и репу стянет, и, не сломав ни единой ветки, спелых яблок под рубаху набьет, и все-то получается у него тихо, бесследно, словно сам сатана ему помогает.

— Здорово своровал, Каин, — пожирая плоды, нахваливали дружка сорванцы. (Ванька на кличку не обижался: напротив, считал ее громкой и дерзкой). — Но воблу тебе у соседа не стянуть.

— Пустяшное дело, — шмыгнул носом Ванька. — Ночью воблу сниму.

И снял, и вновь никаких следов не оставил.

Сосед Тимоня разводил руками:

— Чудеса, Оська. Лавка-то моя, на коей сплю, под самым оконцем, даже пузырь намедни лопнул, я даже шороха не услышал.

— Так ты спал мертвецким сном, Тимоня.

— Не спал, Оська, вот те крест! Всю ночь зашибленная нога спать не давала. Лопух привязал, а проку? Воблу жалко, вместе с тесемкой кто-то упер… Уж, не твой ли пострел руку приложил?

— Побойся Бога, Тимоня. Он всю ночь на полатях дрыхнул.

— Чудеса, — крякнул в куцую бороденку сосед. - Каждый вершок вокруг избы оглядел. Чисто сработано, будто черти унесли.

Ловок, по-кошачьи ловок был Ванька. Ночью он так тихо спустился с полатей и вышел из избы, что ни отец, ни мать не услышали.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.