Москва в очерках 40-х годов XIX века

Андреев Александр Радьевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Москва в очерках 40-х годов XIX века (Андреев Александр)

Москва в очерках 40-х годов XIX века/ [Сост.: А.Р. Андреев]. – М.: Крафт+, 2004, – 336 с. – ISBN 5-93675- 083-3

Агенство CIP РГБ

Печатается по изданиям:

П. Вистенгоф. Очерки жизни Москвы. СПб., 1847.

И. Т. Кокорев. Очерки Москвы 40-х годов XIX века. М., 1932.

Составитель А.Р. Андреев

Работы давно забытых бытописателей Москвы посвящены жизни различных слоев московского общества 40-х годов XIX века. Блестящие балы и повседневные заботы, коммерческие предприятия и народные гулянья, типы московских жителей, их обычаи и нравы – вот некоторые из тем книги, предлагаемой читателю.

Очерки московской жизни

П. Вистенгоф

Внешний вид Москвы середины XIX века

Москва, как феникс из пепла, воскресающая после целого ряда катастроф и злоключений, разражавшихся над нею, представляет чуть ли не единственный в этом отношении город в мире.

В течение трех десятков лет после пронесшегося над нею урагана 1812 года город усиленно развивался, как в смысле территории и населения, так равным образом и в промышленном отношении.

В 1840 году в Москве уже 35 тысяч жителей, 12 000 домов, около 400 церквей и монастырей, а между прочим, после пожара 1812 года в Москве «остались без перемен только несколько правительственных зданий, и количество полицейских будок, которых как до пожара, так и после было 360; количество рынков, рядов и больших учреждений осталось то же; увеличилось количество каменных казенных домов с 387 на 402 и частных с 2180 до 3261» [1] .

Разрушенные здания и жилища энергично отстраивались вновь. В 1819 году уже лишь более 300 частных домов «стояли не только не отстроенными, но даже не огороженными заборами, а мостовые перед ними – в хаотическом беспорядке» [2] . Впрочем, некоторые из них не были застроены до начала семидесятых годов прошлого столетия. Далее всех были видны руины на Тверской в домах Гурьева, теперь Сазикова, и на Пречистенке в доме Всеволожского, теперь – Военного ведомства [3] .

Быстрота, с которой воскресала спаленная пожаром Москва, как бы свидетельствует о жизнеспособности ее и лишний раз подчеркивает отношение к ней всех русских: она именно и есть то море, в котором «сливаются ручьи всех чувств и стремлений русского народа – может быть, бессознательно, но все же мощно и неудержимо».

«Благодаря этому, после пожара 1812 года и до наших дней, – пишет Вистенгоф, – с каждым годом наружный вид Москвы украшается быстрою постройкою огромных, красивых домов, принадлежавших казне и частным лицам.

Тротуары на многих улицах сделаны из асфальта или дикого камня и не представляют тех затруднений для пешеходов, как это было несколько лет назад; площади везде чисты и украшены фонтанами».

Вообще же дома в Москве строились в один, два и до четырех этажей; последних было очень немного; излюбленная стройка москвичей того времени – в два этажа.

Улицы, во всем разнообразии построек, все же «не имеют никакого особенного отличия друг от друга», и «огромные дома перемешаны часто с небольшими домиками».

«Если это противно принятому плану новейших городов, – замечает современник, – не менее того в Москве, это разнообразие имеет свою хорошую сторону. Вы видите палаты вельможи подле мирной хижины ремесленника, которые не мешают друг другу, у каждого своя архитектура, свой масштаб жизни; ходя по Москве, вы не идете между двумя рядами каменных стен, где затворены одни расчеты и страсти, но встречаете жизнь в каждом домике отдельно.

Холмы, на которых расположена Москва, доставляют удовольствие наблюдателю, раскидывая перед ним чудесные картины; часто, идучи по какой-нибудь кривой извилистой улице, вы вдруг видите себя на вершине горы, под вами расстилается огромный город с его бесчисленными башнями, церквами и высокими колокольнями».

Странно, своеобразно застраивалась Москва. Без определенного плана: где кто сел, там и строился.

И строилась, не признавая никаких правил архитектуры, никаких – в громадном большинства случаев – запросов эстетики.

Белинский [4] следующим образом объясняет эту московскую своеобразность: «Вследствие неизбежного вторжения в Москву европеизма, с одной стороны, и в целости сохранившегося элемента старинной неподвижности, с другой стороны, она вышла каким-то причудливым городом, в котором пестреют и мечутся в глаза перемешанные черты европеизма и азиатизма. Раскинулась и растянулась она на огромное пространство [5] : кажется, куда огромный город. А походите по ней, – и вы увидите, что ее обширности много способствуют длинные, предлинные заборы. Огромных зданий в ней нет; самые большие дома не то, чтобы малы, да и не то, чтобы велики; архитектурным достоинством они не щеголяют. В их архитектуру явно вмешался гений древнего Московского царства, который остался верен своему стремлению к семейному удобству.

Стоит час походить по кривым и косым улицам Москвы, – и вы тотчас же заметите, что это город патриархальной семейственности: дома стоят особняком, почти при каждом есть довольно обширный двор, поросший травою и окруженный службами».

Самый бедный москвич, если он женат, не может обойтись без погреба, и при найме квартиры более заботится о погребе, где будут храниться его съестные припасы, нежели о комнатах, где он будет жить. Нередко у самого бедного москвича, если он женат, любимейшая мечта целой его жизни – когда- нибудь перестать шататься по квартирам и зажить своим домком. И вот, с горем пополам, призвав на помощь родное «авось», он покупает или нанимает на известное число лет пустопорожнее место в каком-нибудь захолустье и лет пять, а иногда и десять строит домишко о трех окнах, покупая материалы то в долг, то по случаю, изворачиваясь так и сяк. И наконец наступает вожделенный день переезда в собственный дом; домишко плох, да зато свой, и притом с двором – стало быть, можно и кур водить, и теленка есть где пасти; но главное, при домишке есть погреб – чего же более?

Таких домишек в Москве сороковых годов было неисчислимое множество, немало их и теперь; они-то и способствуют ее обширности и особенно ее своеобразию.

Эти домишки, по словам Белинского, попадались сплошь да рядом даже на лучших улицах Москвы, между лучшими домами, так же как хорошие (т.е. каменные в два и три этажа) попадались в самых отдаленных и плохих улицах между такими домишками.

В этом отношении Москва представляет из себя нечто единственное в своем роде, и не только в России, но и в Европе вы не найдете похожего на нее, хотя бы только с внешней стороны, города.

И недаром из Европы приезжают любоваться к нам не Петербургом, а именно Москвой.

Главной улицы в Москве нет и никогда не было.

Есть лишь улицы более оживленные, артерии уличной жизни или – по выражению Вистенгофа, «народной деятельности».

Среди них особенно выдающимися в сороковые годы прошлого столетия считались: Тверская – потому, что на ней находился дом московского военного генерал-губернатора; Кузнецкий мост – потому, что это место модных лавок и «косметиков», а также и встречи представителей тогдашнего beau monde’а, где, по замечанию Грибоедова, можно купить слишком многое; Ильинка – потому, что на ней Гостиный двор и Биржа, а следовательно, центр торгово-промышленной жизни.

Вот как описывает Тверскую Белинский: это «кривая и узкая, по горе тянущаяся улица, с небольшою площадкой с одной стороны»; «самый огромный и самый красивый дом» в другой столице являлся бы «весьма скромным со стороны огромности и изящества домом»; «один дом выбежал на несколько шагов на улицу, как будто для того, чтобы посмотреть, что делается на ней, а другой отбежал на несколько шагов назад, как будто из спеси или из скромности, – смотря по наружности; между двумя довольно большими каменными домами скромно и уютно поместился ветхий деревянный домишко и, прислонившись боковыми стенами, стоймя к стенам соседних домов, – кажется, не нарадуется тому, что они не дают ему упасть и, сверх того, защищают его от холода и дождя; подле великолепного модного магазина лепится себе крохотная табачная лавочка, или грязная харчевня, или таковая же пивная». И чувствуется, что «в странном гротеске этой улицы есть своя красота».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.