Пойте им тихо

Маканин Владимир Семенович

Серия: Маканин, Владимир. Сборники [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Пойте им тихо (Маканин Владимир)

Дашенька

Рассказ

Дашенька Дурова любила Андрея, любила год и любила другой, но, как говорили окружающие, любила, «не соразмерив слабых своих возможностей». Это означало примерно то же, что означает известная поговорка — «не по чину берешь». Или другая поговорка, тоже емкая: знай, мол, сверчок свой шесток.

Андрей был довольно красив, и притом броско красив, он очень нравился молодым женщинам, и немолодым нравился тоже — он нравился в метро, он нравился на улице и в туристском походе, на спортплощадке и даже в столовой. Плюс ко всему Андрей был талантливый физик. Тогда это было сверхмодно. А Дашенька работала скромным корректором в Институте лингвистики, сидела где-то там в полуподвале, в комнатушке, маленькая и незаметная.

— Знай сверчок свой шесток, — говорили Дашеньке, ей по-доброму говорили.

И Дашенька задумывалась. И вздыхала. О том, что в поговорке этой немало, конечно, мудрости. Но ведь и жестокости сколько.

* * *

В корректорской, где трудилась Дашенька, всегда стоял монотонный гул. Десять женщин сидели за столами и негромко вычитывали тексты — каждая свой, — а все вместе они создавали неразличимое и нескончаемое: «Бу-бу-бу-бу…» Они читали вслух, потому что глазом обнаружить ошибку или опечатку гораздо труднее. Глаз ленив. Глаз не прочь поторопиться. И женщины это хорошо знали.

И Дашенька тоже. Она глотала слезы и думала об Андрее. Но одновременно глаза ее скользили по тексту и губы шептали:

«…В то лето в июне стояла страшная жара. Колхозники ждали благодатного дождя, но дождя не было».

Через два стола за третьим от Дашеньки сидела ее подруга Вика — ее глаза тоже скользили по тексту, губы шептали:

«…Есть немало оснований считать Брута сыном Юлия Цезаря».

В перерыв Вика, настаивая, позвала Дашеньку обедать.

— Не хочется. — И Дашенька быстро-быстро промокнула глаза платочком.

Она стеснялась слез. Она считала подругу Вику очень умной. И побаивалась ее.

— Идем…

— Не хочется.

— Ты должна обедать, и ты непременно пообедаешь — и, ради бога, не делай из этого драму.

Вика решительно взяла Дашеньку под руку и повела в буфет — он располагался тремя этажами выше, в этом же здании. В буфете можно было съесть горячие сосиски с гречневой кашей. И выпить кофе.

Сначала Вика помалкивала, чувства сдерживала и только ела, она любила поесть. В просвет между третьей и четвертой, последней, сосиской она заговорила:

— Ты, Дашенька, должна иметь хоть каплю гордости. Женщина без гордости — это не женщина. Не любит тебя — и пусть не любит. Оборви разом, и бог с ним…

И еще она говорила:

— Не ходи к нему больше. Не унижайся.

И еще:

— Он же тебя первый теперь не уважает.

Но Дашенька пришла к нему, как приходила всегда. Она даже и мысленно не могла оторваться от его звенящего имени. Она только позвонила матери — сочинила, придумав нечто правдоподобное.

Звонила она из телефона-автомата, нырнула с колотящимся сердцем в кабинку и затаилась. Она боялась, что ее увидит Вика — увидит, вытянет из кабинки и продолжит тот разговор.

Через полчаса она появилась у него на пороге.

— Дашуля! Привет! — обрадовался Андрей. — Как это здорово, птичка, что ты снова прилетела!

— Люблю тебя, вот и прилетела, — обиделась Дашенька, ей никак не нравилось слово «птичка».

Он рассмеялся:

— Меня многие любят — а вот ведь не прилетели.

Это он так форсил, шутил, валял ваньку, но, говоря обще€е, он был неплохой парень, и его не испортило то, что он нравился многим, — бывает такое, всякое бывает.

Квартирка у него была небольшая. И хлам всюду. И беспорядок. И бутылки тянули кверху свои шеи там и сям. Но зато он был в белой рубашке (Дашенька сама стирала и крахмалила) и в ярком галстуке (чей-то подарок) и к тому же этак вольно расхаживал туда и обратно, крепко ставя ноги и улыбаясь, — блеск, а не парень. К тому же и физик.

Он говорил:

— …Если бы меня взяли в лабораторию Брусилова, я уж, кажется, ничего бы в жизни не хотел. Больше нет желаний.

— Возьмут, Андрей, — волновалась Дашенька, — обязательно возьмут. Ты такой талантливый.

— Талантливых много. Талантливых гораздо больше, чем принято думать…

— Разве?

— К таланту надо иметь еще кое-что — удачу.

Они сели ужинать, Андрей был голоден — он яростно ел и яростно говорил о своей мечте, о лаборатории Брусилова. Наконец выговорился весь. И наелся.

— А что у тебя слышно? — спросил Андрей вдруг, и это он впервые поинтересовался, как у нее и что.

Дашенька даже растерялась. Разумеется, в жизни что-то происходило, но в минуту, когда он спросил, возникала только корректорская, да Вика, да нескончаемое шевеление губ: «Бу-бу-бу-бу», — рассказывать об этом она не стала. В горле стоял ком и никак не сглатывался.

— У меня… У меня… особенного ничего. — И Дашенька подумала, что она, пожалуй, сейчас заревет.

Она быстренько отправилась на кухню перемыть посуду — бытовая возня ее успокаивала.

— Ты останешься сегодня? — спросил он.

Дашенька ответила:

— Да.

— Тогда звони матери.

— Я позвонила.

* * *

На лето Андрей умчал на Кавказ — он уехал один, и было ясней ясного, что там, у моря, Дашенька ему ни к чему. Море синее и солнце желтое, как хорошо. Не езди, мил дружок, в город Тулу со своим самоваром — такая тоже есть пословица, не из самых забытых.

— Не понимаю я тебя, — говорила Вика. — И как ты можешь на это спокойно смотреть?!

— Пусть отдыхает…

— Я ведь не знала. Это теперь называется — отдыхает?

Подруга Вика была человек одинокий, она была некрасива и малообщительна и добра душой — не раз и не два ей думалось, что, если Дашенька махнет рукой на своего ослепительного Андрея, обе они будут жить и поживать, как живут неразлучные подруги. Что поделаешь, судьба: в большом и современном городе многие остаются без мужа и семьи. Грустно, конечно. Но грустная жизнь — это ведь тоже жизнь. И кстати сказать, не очень она грустная.

— Во всяком случае, ты не будешь такая униженная…

— Я не знаю… — Дашенька потупилась, и на глаза тут же набежали слезы.

— Ну вот ты и плачешь.

— Я не униженная…

— А какая же ты?

— Я не униженная — я его люблю.

— Ах, перестань!..

Бранить бранила, но, с другой стороны, Вика очень хотела Дашеньке счастья — и вот она ломала голову, думала, как помочь, как уладить, как найти «его слабую струнку». Под слабой стрункой Вика понимала то, на чем можно сыграть. И учила Дашеньку:

— Ты должна попытаться взять его женственностью.

И поясняла:

— Стирай ему. Гладь. Наводи порядок в его берлоге. И чтоб он ежедневно и ежечасно выглядел как с иголочки.

И поясняла дополнительно:

— Гоняй в парикмахерскую. Заставляй чаще лезть в ванну. Он, конечно, рос в сарае, но сделать из него человека можно…

— Он не неряха.

— Мужчина — всегда неряха.

В очередное воскресенье мать спросила Дашеньку:

— Куда же твой ухажер делся? (Почему сегодня дома сидишь?) …Уехал?

— Он в командировке, мама.

— В командировке, — мать скривила губы, — смотри-ка, птица какая!

Дашенька смолчала. В таких случаях лучше всего отмолчаться — и тогда не придется нагромождать ложь на ложь, как нагромождают дети кубик на кубик.

— Эх, Дашка, — негрубо сказала мать. — Думаешь, мать — дура, а ведь твоя мать не дура, хотя и малограмотная. Доченька моя, Дашенька, где же твой стыд девичий?

Дашенька молчала.

— Как ты себя чувствуешь, а? — Мать оглядела ее с ног до головы цепкими и вполне земными глазами.

— Хорошо, мама.

Опасения матери были напрасны. Но она как-то особенно выспрашивала и приглядывалась, назревал неприятный разговор, — правда, назревал он уже не впервые.

Алфавит

Похожие книги

Маканин, Владимир. Сборники

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.