Попался впросак

Свидницкий Анатолий Патрикеевич

Жанр: Историческая проза  Проза    Автор: Свидницкий Анатолий Патрикеевич   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Попался впросак ( Свидницкий Анатолий Патрикеевич)

I

Дере коза лозу, а вовк козу, вовка мужык, мужыка пан, пана юрыста, а юрысту чортив трыста.

Народное изречение

— Приготовь мне, душечка, бельё,— сказал чиновник Антон Иванович своей жене.— Завтра меня куда-то командируют.

— И ты не знаешь куда? — с удивлением сказала жена.

— Секрет.

— Так у тебя есть секрет! Я и не подозревала.

— Не от тебя, душечка. И это не мой секрет. Начальник ' казал, что буду послан по секретному делу, вот и всё. А куда буду послан, узнаю из адреса на пакете, который должен буду вручить начальнику города, куда буду командирован.

— Г-м! Это довольно странно,— заметила жена. — Пожалуй, и я с тобою согласен,— сказал муж.— Но, знаешь ли, по делам, в которых замешаны евреи, по моему мнению, нельзя поступать иначе: проведают бестии, и концы в воду.

— Так ты едешь по еврейскому делу? — торопливо спросила жена.

— Только это и знаю,— ответил муж.— А в чём это дело, узнаю из пакета, который должен буду распечатать и прочесть вместе с городничим, которому повезу.

— Душечка! — воскликнула жена, обнимая и целуя своего мужа.— Довольно-предовольно и того, что едешь по еврейскому делу! Мы будем счастливы! Не правда ли, ты уже будешь умнее и привезёшь пропасть денег? Душечка! голубчик! не правда ли? — лепетала жена, продолжая осыпать мужа поцелуями.

— Полно, полно,— сказал муж.— Дай говорить.

— Понимаю,— сказала тогда жена и села, насупившись.— Понимаю! Дураком родился, дураком и помрёшь.

— Это я уж не раз слыхал из твоих любезных уст.

— И всегда будешь слыхать то же, пока не исправишься. Посуди сам, к чему послужила нам твоя честность? Ты едва одет, я только что не боса... А ведь ты уже скоро шесть лет на службе и занимаешь такую должность, что другой давно озолотился бы. Посмотри...— И начала называть одного за другим, кого знала нечистым на руку.— Ну? — продолжала далее.— Кто счастливее? У них лошади и фаэтоны, а ты ездишь верхом на палочке; у них кучера одеваются лучше моего мужа; а весь мой гардероб не стоит и одного платья каждой из этих чиновниц. О том же и говорить нечего, что каждая из них по будням одевается лучше, нежели я на пасху.

— Что же прикажешь делать, если такое жалованье получаю, что не раскошелишься. Простирай ножки по одёжке.

— Отчего же те живут не по-нашему? Отчего у них есть всё, а у нас ничего, хотя большая их часть ниже тебя по службе и получают содержание меньше? Те? те другое дело,— сказал Антон Иванович.— Но ты ошибаешься, думая, что у них есть всё, а у нас ничего. У них далеко не всё есть, а у нас далеко не всего нет.

—Что же у нас есть? Говори.

Антон Иванович не отвечал. Молчишь,— сказала, подождавши, жена.— Молчишь, потому что сам сознаешь свою вину. Ты глуп, а они умны. Оттого они богачи, а ты нищий. Если бы ты — да что толковать! Вот давеча купец давал сто рублей, что было принять? Другой, пожалуй, и в руку поцеловал бы, а ты осерчал, разбранил. Что же вышло? Ты остался честным и не с чем на базар сходить,— картошкою перебиваешься; а у них три- четыре блюда каждый день. Да еще и смеются с тебя все — и тот самый купец.

— Пусть себе,— сказал Антон Иванович, закуривая папиросу.

— Боже мой! Боже мой! — завопила жена, ломая руки,— покарал меня господь твоею честностию! Лучше бы мне в девках поседеть, нежели выйти за тебя безжалостного, за тебя бессовестного. Лучше бы выйти за последнего дурака, нежели за тебя образованного! Неуки ни в чем не нуждаются, а ты воспитывался в университете — и нищий.

— Нет, я богат! — воскликнул Антон Иванович.— Богат своею совестью.

— Купи мне на неё платье или, по крайней мере, заплату!.. Ах-ах! совесть! Наговорили с кафедры, так ты и цацкаешься. Что мне из твоей совести, из твоей учёности? Голые локти? Любуйся! —сказала жена, показывая действительно голый локоть. Дешёвое ситцевое платьице до того износилось, что и починить его нельзя было.

— Дай, поставлю заплату.

— Не лоскуток ли совести нашьёшь? Или, может быть, кусок честности, учёности?

— Ох, ох! — вздохнул Антон Иванович.

— Ох, ох! — передразнила жена.

Помолчавши несколько минут, Антон Иванович сказал: «Так приготовишь бельё?»

— Приготовь сам себе,— ответила жена.— Только, пожалуйста, не зови тряпок бельём. Ты никогда не будешь в состоянии иметь бельё.

На утро Антон Иванович прощался с женою.

— Если не думаешь перемениться, то лучше пропади,— сказала жена.— Оставшись вдовою, хоть буду страдать хуже теперешнего, зато буду знать, что у меня мужа нет.

О детях бы ты подумал!

Антон Иванович, слушая, качал головою.

— Господи! Избавь меня от честности, как избавил от уродства,— продолжала жена, которая была, действительно, недурна.

— Друг мой! — начал Антон Иванович.— Нравственное уродство хуже физического. Последнее пропадает вместе с телом, а первое переживет тебя на сём свете. Ты унесёшь его за пределы этой жизни и оставишь детям воспоминание п позор,— сказал Антон Иванович и вышел.

— Позор! позор... Лучше позор и, по крайней мере, достаток, нежели почесть и котомка нищего... Но кто презирает у нас самых отъявленных взяточников и почитает даже лично страдающих за честность, не говоря об их потомстве? Всё это не больше как фразы и фразы! Не личностям кланяются, а их средствам, и тем ниже, чем более обладатель имеет возможности жить без труда. Мало ли чего не говорят! Но «не всё те правда, що на высилли плещуть».

Так рассуждала сама с собою жена, оставшись одна в одной из трёх комнат, образующих собою флигель почти последнего двора в нашем просвещенном и богобоязненном Киеве. Антон Иванович не имел средств нанять квартиру ближе, хотя занимал одно из видных мест в губернском чиноначалии. Под самими окнами с двух сторон его квартиры стоял высокий дощатый забор; с третьей, от улицы, двухэтажный дом, в котором жил сам хозяин — отставной квартальный какого-то уездного городка; а с четвёртой не было ничего такого, о чем бы следовало упомянуть. Скажем разве, что с этой стороны никогда не отпирались ставни — не потому, что они были забиты, но они забиты были именно для того, что в эти окна мог смотреть только слепой,— отворить же окно мог бы только безносый.

Такую-то квартиру занимал Антон Иванович, который, расставшись с семейством, катил на почтовых вниз от Киева, в один из городов, близ которого проходит теперь киево-балтская железная дорога !. Кругом горы, кругом поле; где-где виднелись леса... Наслаждение! Его не знала жена Антона Ивановича, оставшаяся в городе смотреть за детьми, за хозяйством и почти голодать.

II

Сим мыль мосту, а на кинци квит на ввесь свит.

Загадка

Уездный город N — большой город. В нём есть несколько церквей, в которые одни приходят, чтобы стать впереди и показаться,— другие, чтобы смотреть сзади и удивляться. И действительно, смотрят и удивляются, зачем те вперёд пхаются. Есть и костёл, в который ходят кокетничать и скандальничать. Есть и синагога, кроме архитектуры, замечательная как склад заграничных товаров — тайной перевозки, и внутренних — тайного приготовления. Есть и речка в этом городе, прозванием Мутная, в которой никто даже не покушался ловить рыбу и не будет. За то сам город — такая мутная вода, в которой не ловил рыбу только тот, кто почему-либо довольствовался хлебом — хоть сухим, но насущным. Сюда-то был командирован Антон Иванович с секретным пакетом на имя городничего. От Киева город N в таком расстоянии, что по казенной можно доехать до него менее чем в сутки, а потому Антон Иванович по выезде из Киева прибыл к назначенному месту в одиннадцать часов ночи. Городничий в это время уже спал.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.