Театр в квадрате обстрела

Алянский Юрий Лазаревич

Жанр: Прочая документальная литература  Документальная литература  Театр  Прочее    1985 год   Автор: Алянский Юрий Лазаревич   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Театр в квадрате обстрела ( Алянский Юрий Лазаревич)

Глава 1. Ревущие сороковые

Мы увидим «ревущие сороковые» широты, там неистовствуют сильные штормы…

Юхан Смуул

Начиная эту книгу, я в полной мере сознаю ее особенную трудность: мне предстоит рассказать об искусстве, которое жило, сражалось и побеждало девятьсот трагических дней блокады Ленинграда.

Я — ленинградец и видел многое из того, о чем предстоит писать. Блокада и сейчас тревожит память. Но только личные впечатления не могли стать материалом такой книги, как эта. Да и не под силу одному человеку роль историка блокадного искусства. «В городе двести — двести двадцать писателей, литераторов. Может быть, даже их совместных усилий не хватит описать оборону Ленинграда…» — говорил в те дни Всеволод Вишневский. И описать искусство блокады тоже.

Потомок, будущий читатель книг о блокаде Ленинграда, о жизни в осаде, испытает, наверное, кроме преклонения перед подвигом ленинградцев, чувство горестного изумления: как люди могли пережить это? Чем они жили в те дни? Что поддерживало человеческий дух?

О блокадном быте написано много. И будет написано еще. А в книге Ольги Берггольц «Говорит Ленинград» есть строки, которые, мне кажется, отвечают на вопрос: «Как?..» самым исчерпывающим образом. Я вынужден просить у читателя извинения за слишком длинную цитату: ее необходимо привести полностью.

«Вот в январе этого года (речь идет о 1942 годе. — Ю. А.) одна ленинградка, Зинаида Епифановна Карякина, слегла. Соседка по квартире зашла к ней в комнату, поглядела на нее и сказала:

— А ведь ты умираешь, Зинаида Епифановна.

— Умираю, — согласилась Карякина. — И знаешь, Аннушка, чего мне хочется, так хочется, — предсмертное желание, наверное, последнее: сахарного песочку мне хочется. Даже смешно, так ужасно хочется.

Соседка постояла над Зинаидой Епифановной, подумала, вышла и вернулась через пять минут с маленьким стаканчиком сахарного песку.

— На, Зинаида Епифановна, — сказала она. — Раз твое такое последнее желание перед смертью — нельзя тебе отказать. Это когда нам по шестьсот граммов давали, так я сберегла. На, скушай.

Зинаида Епифановна только глазами поблагодарила соседку и медленно, с наслаждением стала есть. Съела, закрыла глаза, сказала: «Вот и полегче на душе» — и уснула. Проснулась утром и… встала.

Верно, еле-еле ходила, но ходила.

А на другой день вечером вдруг раздался в дверь стук.

— Кто там? — спросила Карякина.

— Свои, — сказал за дверью чужой голос. — Свои, откройте.

Она открыла. Перед ней стоял совсем незнакомый летчик с пакетом в руках.

— Возьмите, — сказал он и сунул пакет ей в руки. — Вот, возьмите, пожалуйста.

— Да что это? От кого? Вам кого надо, товарищ?

Лицо у летчика было страшное, и говорил он с трудом.

— Ну, что тут объяснять… Ну, приехал к родным, к семье, привез вот, а их уже нет никого… Они уже… они умерли! Я стучался тут в доме в разные квартиры — не отпирает никто, пусто там, что ли, — наверное, тоже… как мои… Вот вы открыли. Возьмите… Мне не надо, я обратно на фронт…

В пакете была мука, хлеб, банка консервов. Огромное богатство свалилось в руки Зинаиды Епифановны. На неделю хватит одной, на целую неделю!.. Но подумала она: съесть это одной — нехорошо. Жалко, конечно, муки, но нехорошо есть одной, грех. Вот именно грех — по-новому, как-то впервые прозвучало для нее это почти забытое слово. И позвала она Анну Федоровну, и мальчика из другой квартиры, сироту, и еще одну старушку, ютившуюся в той же квартире, и устроили они целый пир — суп, лепешки и хлеб. Всем хватило, на один раз, правда, но порядочно на каждого. И так бодро себя все после этого ужина почувствовали.

— А ведь я не умру, — сказала Зинаида Епифановна. — Зря твой песок съела, уж ты извини, Анна Федоровна.

— Ну и живи! Живи! — сказала соседка. — Чего ты… извиняешься? Может, это мой песок тебя на ноги-то и поставил. Полезный он: сладкий.

И выжили и Зинаида Епифановна, и Анна Федоровна, и мальчик. Всю зиму делились — и все выжили».

Такова правда тех дней.

«Не хлебом единым жив человек» — эта мысль опровергалась в осажденном Ленинграде на каждом шагу, каждый день.

И — подтверждалась. Потому что источники человеческих сил и их резервы никем еще до конца не открыты и не измерены.

«Время — вещь необычайно длинная…» Чтобы определить свое существование в четвертом измерении Вселенной, люди изобрели множество календарей. Первый месяц римского календаря, между прочим, назывался «мартиусом» — в честь бога войны Марса. Затем возникли юлианский и григорианский календари. Индийские календари. Летосчисление от «рождества Христова». Республиканский календарь французской революции.

Историки, географы, астрономы вряд ли назовут блокадный календарь.

А он существовал.

В дневниках Всеволода Вишневского, следом за датой, можно прочесть: «95-й день войны», «96-й день…», «97-й…»

Время действия одного из лучших военных стихотворений Михаила Дудина «Соловьи» определяется так:

Мир груб и прост. Сердца сгорели. В нас Остался только пепел, да упрямо Обветренные скулы сведены. Трехсот пятидесятый день войны.

Блокадный — один из самых коротких календарей человечества. Но он вместил летопись сопротивления ленинградцев. Их быт. И их искусство.

Второй месяц войны. В чердачном помещении Театра оперы и балета имени Кирова балерина Уланова плетет сети и покрывает их кустиками мочалы, окрашенной в зеленый и бурый цвета; создается камуфляж…

К набережной Невы возле площади Декабристов пришвартовалась баржа с песком. Собралось много народу. Мужчины возили песок к подножию «Медного всадника» в тачках, женщины носили вдвоем на небольших носилках. Стоял жаркий летний полдень сорок первого года. Многим казалось, что памятник будет укрыт недолго. Никто не мог знать, что мешки с песком и доски предохранительной обшивки будут сняты с памятника лишь в 14 часов 40 минут 10 апреля 1945 года.

Поодаль от работавших стояла и внимательно наблюдала, как вырастает курган, пожилая женщина. Таскать носилки ей не под силу, но все-таки она здесь не лишняя. Пройдут месяцы, Анна Петровна Остроумова-Лебедева откажется от всех предложений об эвакуации, откажется, как и многие другие ленинградские художники, писатели, актеры. И осенью сорок второго года, запалив коптилку, сделанную из аптечного пузырька, старая художница снова сядет за свой рабочий стол, возьмет в коченеющие руки штихель — орудие гравера — и сделает первую за годы блокады гравюру — «Медный всадник». Работа продлится три дня и принесет Анне Петровне минуты радости. «Гравер — как скрипач, — запишет она в своем дневнике, — его штихель — смычок, вырезанная линия — поющая струна…»

Леса обвили Александровскую колонну. «Укротители коней» Клодта покинули Аничков мост и погрузились в землю Сада отдыха. Конная растреллиевская статуя Петра I перед Инженерным замком сошла с высокого пьедестала на землю; казалось, император снова отправляется в поход. А статуи быков, украшавшие ворота Мясокомбината, выполненные в свое время скульптором Демут-Малиновским, поставлены на полозья и свезены в Некрополь — для временного погребения; оно не состоялось, и быки остались стоять среди знаменитых могил, упрямо нагнув головы и пугая редких посетителей белой защитной зимней окраской.

Первая военная осень. В Летнем саду среди мраморных, еще не укрытых античных богинь занимается строевой подготовкой взвод красноармейцев, взметая новыми кирзовыми сапогами желтые кленовые листья. Командует взводом высокий худощавый военный: Николай Константинович Черкасов. Это — актеры. У замыкающего, самого маленького ростом красноармейца, из-под пилотки выбиваются белокурые волосы: артистка ТЮЗа Людмила Жукова…

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.