Натюрморты

Амутных Виталий Владимирович

Жанр: Прочая старинная литература  Старинная литература    Автор: Амутных Виталий Владимирович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Амутных Виталий Владимирович

НАТЮРМОРТЫ

Старенький телевизор. Крышка панели управления отсутствует, сквозь щель

просматриваются агатовые внутренности аппарата. Сохранились только две кнопки,

красная и белая. Маленький оливково-серый экран обрамлен черным пластиком.

Облицован телевизор полированным деревом цвета перезревшего огурца. Сверху на

телевизоре эллипсоидной формы аквариум. Аквариум пуст. Нежная серебристая

пыль зрительно придает стеклу велюровую мягкость и размывает плетение обойного

рисунка за ним. Сюда же, в стеклянный эллипс, врезается угол коричневой рамки,

висящей на стене. Багетом с традиционными листьями аканта оправлена старая

фотография: молодая женщина в строгом платье прошлого века с глухим

воротником, доходящим до подбородка. Волосы гладко зачесаны и убраны назад

тяжелым узлом. Взгляд ровный, твердый, проносящийся мимо, не задевая

окружающего. Желтый картон вписывает портрет в аккуратный овал. В аквариуме

горят два отражения трехрожковой люстры, причем одно отражение перевернуто.

Эти звездочки выглядят довольно нарядно, будто имеют дальнее родство с

рождественской елкой. Справа от необитаемого аквариума небрежно сложенная

колода игральных карт, из которой высовывается по пояс бледный c

размочаленными уголками трефовый валет. Слева стопка писчей бумаги, на ней две

книги. Нижняя, потолще – «Д.С.Мережковский т.1». Верхняя, тоненькая –

«Гороскопы». На ее темно синей обложке с быками, львами, кентаврами,

скорпионами в хлябях грозовых облаков стоит белая фарфоровая чашка с засохшей

кофейной гущей на дне. Белый фон обоев неуклонно втягивает ее в себя, и,

возможно, совсем поглотил бы, если бы не тусклый глазок на золотой сеточке

ободка, не гаснущий, упорный.

«Скоро она приедет… Та-ак… Ну, что же… Ну, что же… Что же? Можно…

почитать книгу. Какая там страница? Двадцать четвертая? А, четырнадцатая! Более

всего был оценен форштевень, сделанный из комля отличного, росшего в поле дуба.

Впоследствии, когда я плавал в районе Кокосовых островов, он надвое расколол

коралловый выступ, не получив повреждения. Право, нет лучшего дерева для

корабля, чем дуб, растущий в открытом поле. Какая же я дубина! Что же я за

балдуин такой! Есть же яблоки! Это великолепно, что я позавчера не пожалел пяти

рублей. Под яблоки любая книжка лучше идет. И место нужно поменять. А то сидишь

в этом мягком кресле и чувствуешь себя одной из его потертых подушек. Скоро она

приедет. У нее такие узкие ногти и длинные пальцы. И всегда холодные. Интересно,

нормально ли это?»

На светлого дерева обеденный стол наброшено сложенное вчетверо тонкое

одеяло. Трудно угадать его первозданный цвет. Сейчас это что-то вроде

абрикосового. На уголке полуоторванная белая с черными циферками метка для

прачечной: 4П 5837. Загнутый край одеяла открывает третью часть столешницы,

светло-желтой с выразительными рыжими линиями сосновой текстуры. По столу

разбросана масса самых различных вещей. Они распределились почти равномерно,

так, что решительно стирают границу между бледно-оранжевой тряпкой и деревом.

Записная книжка в черном коленкоре, четыре синих фломастера, пустая пачка

сигарет «Столичные», несколько открыток, исписанных лиловыми закорючками, одна

– картинкой вверх: парень и девица в карнавально-ярких андалузских костюмах,

чайная ложка, полосатая оберточная бумага из магазина, пузырек темного стекла с

витаминами, брошюра «Есть ли жизнь на других планетах?», вязаные серые

перчатки… В центре высится массивный утюг с черной пластмассовой ручкой.

Никелированный бок его кое-как отражает разбежавшуюся по столу мелочь. С другой

стороны к нему прильнул мятый лоскут газеты, из-под которого пестрой змейкой

выныривает электрический шнур. Он прокладывает под открытками и бумажками

замысловатый путь, лишь кое-где показывая тонкое гибкое тело, и кладет свою

квадратную голову-вилку о двух жалах на выщербленный угол стола.

«Ведь тебе не понять

Моих страстных речей,

В сердце грусть не унять

Блеском чудных…

Сыро. Как-то сыро. Да, очень сыро. Это оттого, что белье приходится сушить в

комнате на радиаторах. Может быть, ей не понравится, что так сыро? А что делать?

Балкона у меня нет, а в прачечную такие вещи не принимают. Да и стыдно. Впрочем,

к сырости нетрудно привыкнуть. Я вот живу – и ничего. Телевизор не работает. Радио

включить? Ай, там все одно. Конечно, забавно было бы узнать, что Хусейну

раскровянили его жирную физиономию. Недурно, если бы и Бушу показали места

зимовки раков… Так нет же, все треплются, треплются. Ой… Опять сердце. С чего

бы это? Надо красоднев заварить. Или боярышник. Лучше, наверное, и красоднев и

боярышник тоже».

Оконная рама ждет покраски не первый год. Но все равно она довольно таки

белая. Ряд гвоздей зачем-то вбит в нее. Некоторые из них замазаны краской. На

одном гвозде болтается обрывок лохматой веревки. Подоконник тоже еще бел, если

не принимать во внимание бурые извилистые подтеки. Радиоприемник. Можно и

марку прочесть: VEF-201. Черно-серебристый, он выглядит просто щегольски рядом

с повылезшей из щелей грязной ватой – столько на нем разных симпатичных

значков, ручек, антенна. Здесь же, на подоконнике, баночка из-под детского питания.

«Пюре яблочное со сливками гомогенизированное». Под надписью румяный заяц,

грызущий морковку. В баночку помещена крупная луковица. Белые ее корни сбились

в плотное мочало, а зеленые стрелки хоть и бледны, все же напоминают о

возможном солнце. Возле баночки с луком даже на вид липкая бутылка, что дает

основание думать: там находилось подсолнечное масло. Рядом с ней ее родная

сестра, к горлышку которой прикреплен розовый огарок свечи. Но эта бутылка

смотрится не в пример первой привлекательно, чем она обязана ажурной мантии

застывшего стеарина. Недопитый кофе в граненом стакане. Алюминиевый термос с

изысканно тонким китайским рисунком: птичка, вероятно, иволга, на красной осенней

ветке. Вследствие узости подоконника все предметы выстроены строгой шеренгой,

что придает каждому из них особую значительность и торжественность. Между

стеклами рамы набилась пыль, какая-то труха, пара вишневых косточек, сухой

мотылек кротко сложил крылышки. Из-под верхних серо-рябеньких выглядывают

янтарные с шоколадной каймой. А за окном туман. Правда, и стекла-то не слишком

прозрачны, но все равно туман широк и такой дремучий, что стоящие в нескольких

метрах от окна деревья кажутся только его уплотнением. Зима, что ли…

«Завтра она приедет. А я как-то совсем не готов. Что я? Может быть, нужны

слова? Я никогда не знал слов. Но полно, полно… Разумнее всего лечь спать и уже

завтра… Утро вечера мудренее. Как назло сна ни в одном глазу. Чтобы скорее

заснуть, нужно представлять что-нибудь вьющееся или текущее. Усики винограда,

языки пламени, гребень в длинных черных волосах, медленный крупный дождь,

лунную дорожку на озере, голос павлина, атласную ткань, время от века до века…

Еще хорошо воображать себя окукливающейся гусеницей: нити шелковые тебя

спеленывают, кожа твердеет и замирает. А иногда помогает заговор от зубной

скорби. Месяц ты, месяц, сними мою зубную скорбь, унеси боль под облака. Моя

скорбь ни мала, ни тяжка, а твоя сила могуча. Мне скорби не перенесть, а твоей

силе перенесть. Вот зуб, вот два, вот три: все твои; возьми мою скорбь. Месяц ты,

месяц, сокрой от меня зубную скорбь!.. Завтра…»

Две плоскости, красной портьеры и ковра с зигзагообразным рисунком, тоже

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.