Мамина дочка

Булганова Елена

Серия: Русский Арлекин [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Мамина дочка (Булганова Елена)

Елена Булганова

Мамина дочка

Моя мама всегда была отчаянной экстремалкой. В гораздо большей степени, чем я, ее родная дочь.

Помню, когда мне было восемь лет, а маме соответственно тридцать три года, в наш маленький городок приехал луна-парк. В субботу мама разбудила меня на рассвете, наскоро покормила, и через час мы уже влились в толпу взрослых и детей, движущихся в сторону парка. Помню, как дети тащили за собой родителей, а те следовали за ними с недовольными и даже сердитыми лицами. А в нашей группке именно я отставала от мамы, шаркала сандалиями об асфальт и спотыкалась на ровном месте. Взор мой был прикован к возвышающемуся над деревьями страшному изгибу американской горки, в животе заранее холодело от криков тех, кто в хлипких тележках медленно подползал к роковой точке, чтобы затем сорваться в стремительное пике. Мама по дороге рассказывала мне о том, как когда-то со своими родителями ходила кататься на такой вот горке. Бабушка и дедушка быстро вышли из строя, добрые люди освободили им два места на скамеечке и принесли воды. А мама все каталась и каталась, ее подсаживали в тележку ко всем одиночкам, оказавшимся в очереди.

Пока она все это мне рассказывала, подошла наша очередь. К тому времени я уже просто изнемогала от страха, ноги подкашивались, в животе бурлило. Когда перед нами оставалась пара человек, я схватила маму за руку и взмолилась:

— Мамочка, может быть, ты покатаешься сама? Мне сегодня что-то не хочется…

Мама посмотрела на меня внимательно и сказала обычным голосом слова, поразившие меня в самое сердце:

— Боишься, что эта штука развалится? Но, Симочка, не лучше ли нам с тобой в любом случае оказаться вместе? Случись что со мной, с кем ты останешься на этом свете?

Я была поражена и уничтожена настолько, что машинально села в подъехавшую тележку и даже не пискнула, когда она с огромной скоростью понеслась с вершины вниз. Только за голову схватилась обеими руками: мочки ушей чуть не оторвались вместе с сережками. По комнате страха я путешествовала с закрытыми глазами, очередь за мороженым отстояла рядом с мамой без всякого интереса. Сердце мое разрывалось от страха и недоумения. Как могла мама сказать такое?

«Неужели моя мама совсем не любит меня? — терзалась я вопросом. — Ясно, что любая нормальная мать согласится пожертвовать жизнью ради своего ребенка. Об этом в книжках пишут и по телевизору показывают. А моя говорит, что лучше мне умереть вместе с ней…»

В душевной смуте я провела остаток дня. Мама, конечно, заметила, что со мной творится что-то странное, но ничего не спросила, только время от времени посматривала на меня с недоумением. Когда я легла в постель и мама зашла поцеловать меня на ночь, я дернулась от ее прикосновения, отползла к стене и разрыдалась.

Мама опустилась на край кровати, сложила ладони лодочкой и поднесла к моему лицу:

— Давай-ка соберем твои слезки для воробышков. Они как раз сели пить вечерний чай и очень хотят закусить чем-нибудь солененьким.

Негодуя, я рывком перевернулась на другой бок, натянула одеяло на голову и продолжила подвывать. Мама еще минуту сидела молча, потом поцеловала меня в макушку и тихонько вышла из комнаты. Конечно, после ее ухода мне стало еще хуже. К прежним горестям присоединились мысли о голодных воробышках и о том, что я огорчила маму. Я тут же стала составлять план, как вернуть маму обратно. Можно будто нечаянно пихнуть ногой прикроватную тумбочку, она опрокинется, и мама прибежит на шум. Но я знаю свой дурацкий характер: при маме опять буду дуться и молчать, и получится только хуже. Уж лучше страдать в одиночестве.

Минут через десять слезы сами собой перестали литься, а в голову полезли вполне разумные мысли.

Я вдруг подумала, что на всем белом свете у меня действительно нет никого, кроме мамы. Мои дедушка и бабушка умерли друг за дружкой прежде, чем я появилась на свет. Я видела их только на фотографиях: еще совсем не старые люди, но какие-то ненастоящие, словно и не жившие, а только отметившиеся на земле. О своем отце я не имела ни малейшего представления, даже имени не знала. Мама говорила о какой-то потерянной родне, даже пыталась отыскать ее через газету, но из этого ничего не вышло. Получалось, что, если с мамой случится что-нибудь ужасное, мне останется одна дорожка — в детский дом.

Конечно, в фильмах это заведение всегда показывали в самом лучшем виде. Только я в это не слишком верила, — детский дом был и в нашем городке, и я хорошо представляла его воспитанников, озлобленных, плохо одетых, ненавидящих всех детей, живущих в нормальных семьях. Но даже если будет такой детский дом, как в фильмах, жить все равно придется в общей комнате, и все мои книги и игрушки тоже окажутся общими. Тогда никто не придет вечером, чтобы почитать мне книжку, поболтать и поцеловать перед сном. Никто не станет гулять со мной вечерами вокруг дома, никто не поможет делать уроки, никто не станет шить мне из тряпок разноцветных кошек и птичек. Никто, никто… От этих ужасных мыслей я заревела так, что за стенкой содрогнулись соседи…

Через секунду в комнату вбежала мама в ночной рубашке и крикнула с порога:

— Что с тобой, Сима?

Я вскочила с кровати, бросилась к маме, обхватила ее крепко за шею и закричала:

— Мамочка, если с тобой что-нибудь случится, не оставляй меня одну! Пусть лучше я умру вместе с тобой, как ты сегодня в парке сказала! Я ни за что не стану жить в детском доме!

Мама обняла меня, похлопала по спине, потому что я просто задыхалась от плача и крика. А потом сказала очень спокойно, даже удивленно:

— Симочка, родная, да что со мной может случиться? С какой стати? Разве я не выгляжу лучше, чем мамы твоих одноклассников?

Это была чистая правда. Всем другим мамам в нашем классе было меньше тридцати, и все они рядом с моей мамой выглядели настоящими старухами, толстыми, некрасивыми, с больными ногами и морщинистыми лицами. Они то и дело болели и лежали в больницах. Моя мама не болела ничем и никогда. Других мам я вечно видела озабоченными, сердитыми, недовольными всем на свете, особенно собственными детьми. А моя мама смеялась, даже когда у нее в автобусе вытащили кошелек и мы целый месяц прожили на голодном пайке.

Вспомнив все это, я почти успокоилась, перестала икать и захлебываться и перешла к стадии сладких и счастливых слез. Мама не мешала мне плакать, она обнимала меня и над чем-то тихонько посмеивалась. В открытое окно свободно заглядывали ветки сирени, бесконтрольно разросшейся в садике у дома, пахло чем-то летним, хвойным, сладким. Потом мы вместе пошли на кухню пить наш любимый яблочный чай (в заварку добавляются свежие яблоки).

Я тогда и представить не могла, что всего через восемь лет произойдут события, чудом не разлучившие нас с мамой прежде, чем истекут отмеренные нам на земную жизнь сроки…

Мне исполнилось шестнадцать, я только что закончила девятый класс. Впереди было целое лето, а потом еще год в школе, потом выпускные экзамены, за ними экзамены вступительные, в общем, сплошная нервотрепка. Помню, мама очень хотела поехать со мной куда-нибудь в теплые края, но на работе ей никак не давали отпуск. Работала она в издательстве, которое выпускало с десяток журналов с одним названием, но с разной спецификой. Например, «Калейдоскоп-астрал» сообщал о пришельцах, барабашках и прочей нечести, «Калейдоскоп-интим» — об отношениях мужчин и женщин, «Калейдоскоп-жизнь» — о бандитах, кооператорах и политиках. Мама могла писать на любую тему, издательство считало ее чрезвычайно ценным кадром.

А я совсем не жалела о том, что застряла в городе. Еще в середине учебного года я записалась в секцию альпинизма и скалолазания. Горы увлекали меня не слишком, куда интересней оказалась новая компания. Летом мы тренировались каждый день, а после тренировок ходили в кино или в парк, а чаще всего к кому-нибудь в гости. На середину июля были запланированы выезды в Карелию. Ну чем плохое лето?

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.