ЛАНДЫШИ — '47

Operator

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Виталий Амутных

ЛАНДЫШИ — '47

Была у Наташи четырехконфорочная газовая плита. Большая. Белая.

Три конфорки что надо горели — будто синие георгины, а вот четвертая

барахлила, видать, отверстия в крышечке, через которые газ проходить

должен, забились. Она, когда зажжешь, тоже на цветок георгины походила,

только ощипанный с одной стороны. Спереди плиту украшали пять краников

— четыре черных, один красный. Черные за поступление газа к конфоркам

отвечали, красный — огонь регулировал самой ценной часть плиты —

духовки. Ах, замечательная была эта духовка! Все соседи тоже имели

газовые плиты. И баба Женя, и Анфиса Васильевна, но в их духовых шкафах

все, что ни поставь, либо подгорит, либо не пропечется. Потому, хоть и

недолюбливали соседки обладательницу завидной вещи за гордость, однако,

по самым важным случаям (именины, поминки) обращались к Наташе с

просьбой позволить испечь что-нибудь эдакое в ее, Наташиной, духовке. А

сама хозяйка какие пироги пекла! Правда, случалось это больно нечасто: для

кого? Но уж коли бралась Наташа за дело... Скажем, рыбный. Тут, конечно,

важно прежде всего, чтобы тесто удалось. Ну, это как Бог даст - не всегда

рассчитать можно. Так вот, сперва слой теста (на весь противень), потом

слой риса приваренного, лука слой, колечками нарезанного, специй, понятно,

побольше (рыба их любит), а уж тогда и саму рыбу. Опять слой лука, риса,

сверху тесто яйцом смазать — можно лечь отправлять. Ясно — пирог

особенный удается, когда рыба хороша. Пусть не калуга, не кижуч, но хоть

сазан или, допустим, щука. И еще одну хитрость знала Наташа: как

вытащишь пирог из огня, надо его водой обрызгать, в чистые полотенца

запеленать, и пусть хоть часок так постоит. Тогда он мягким, добрый будет.

Был у Наташи вазон с бегонией ундатус. На цветочной выставке

приобрела. Вообще много у нее разных цветов было: и калачики, и выскочки,

и «девичья краса», и другие, но больше всех бегонию она любила, что в

самом нарядном горшочке росла. Не то, чтобы любила, но цветок этот на

Наташу особенное впечатление производил. Она даже побаивалась его

малость: могучий такой, листья огромные, пестрые, все рыжеватыми

волосками покрыты, точно щеки у мужика. Черешки мясистые, сочные —

просто ноги. Бегония эта, особенно вечером, больше на животное какое

походила, чем на растение. За землей для своего чуда Наташа специально в

лес ездила. Дерна в горшок добавила, песка (как подсказали), холила, лелеяла. Но однажды бегония заболела сильно и совсем уж собралась

погибать, да Наташа ее отстояла, марганцовкой поливала, от прямого солнца

прикрыла... Тут и книжки помогли, и советы. Теперь вон какая вымахала,

надо бы в больший вазон пересадить.

Был у Наташи небольшой патефон в чемоданчике, трофейный, и много

(тридцать или даже больше) пластинок. Патефон был старый, пластинки

старые, так что, когда она музыку заводила, иголка скрипела, пластинки

стонали, но мелодия через этот шум безобразный все равно прорывалась, и

не так уж сложно было понять, что играет. Да Наташа все пластинки свои

наизусть знала. Ей главное, чтобы машинка только напомнила, что за песня,

а дальше она сама споет. Это ей нравилось. Для примера вон та, с синим

кружочком. На кружочке написано 'ЭЛЬ МАРЬЯЧИ». Только еще первые

звуки родятся, а Наташа уже подпевает:

— Ля - ляляля-ля - ляля...

Она бы и со словами могла, но эта песня на чужом смешном языке.

Проще, разумеется, когда на родном.

Не хочу я быть трещоткой и пугливой, как коза,

Просто я твоей красотке выцарапаю глаза!...

Еще была у Наташи маленькая надежда. И хоть никто ее воочию не

видел — от участливого любопытства Наташа учтивостью заслонялась — все

о том догадывались. А надежда пряталась в малюсенькой зеленой коробочке,

коробочка та лежала в блестящем круглом кошельке, кошелек — в

деревянной шкатулке, на которой целовались два влюбленных бисерных

оленя, шкатулку же Наташа хранила под стопкой пахнущих чабрецом

простыней и пододеяльников в правом углу на верхней полке платяного

шкафа.

Однажды сидела Наташа, как всегда, одна в своей комнатенке с

выцветшим накатом (рыбки, водоросли, ракушки) , сидела за столом с

кружевной самодельной скатеркой и пасьянс раскладывала, который сама

придумала. За окном с калачиками, «девичьей красой», выскочками и

бегонией ундатус вечер кислую мину скорчил. Там все синее да лиловое. То

ли деревья синие, а небо лиловое, то ли наоборот. На столе перед Наташей

желтая свечка горит — пощелкивает (нет, электричество в ее доме исправно

было, но при свечке-то совсем другие мысли и все такое), кофе недопитый в

золоченой бабкиной чашке, булочка надкушенная и карты, карты... Короли

так смешно брови насупили, дамы губки бантиком сделали, а залеты — те и

есть валеты — с дурацкими улыбочками кокетничают, точно девки. Скачут

пики да крести, что твои галки, только все больше червей становится, уж по

всему столу разбежались. Тут как щелкнет дверной замок! Щелкнул-то он,

наверное, просто щелкнул, но Наташе показалось — ка-ак щелкнет! И стоит

на пороге он. Тогда вот Наташа и покрылась вся ландышами...

То есть натурально — повырастали на ней ландыши, как на поляне

какой или клумбе: прямо из тела вышли. Из пальцев, из плеч, из прочих

частей, сквозь одежду проклюнулись. Один — так со лба свесился, смотреть

мешает, застит долгожданного. Наташа от суженого глаз не отведет, ничего,

что с ней происходит, не замечает. А тот рот раскрыл, глазами хлопает, точно

филин, не поймет, что за диво перед ним дивное. Спрашивает:

— Ты что?

Наташа отвечает:

— Я — ничего.

Бросились они друг другу в объятия. Стали обниматься-целоваться.

Наташа плакать вздумала, да он ей запретил. Она его кофе напоить хотела, а

он ее раздевать стал. И как оставалась Наташа совсем нагая, увидела, что по

ее телу ландыши растут. Испугалась, смутилась:

— Что это?

А он:

— Какая, — говорит, — разница? Ты у меня и так была самая что ни на

есть раскрасавица, а теперь как богиня стала.

Зажили они вместе. Зажили счастливо. Соседки, завистницы

злоязычные, и раньше Наташу любовью своей не жаловали, потому все одна

да одна, редко с кем словом обмолвится, «здрасьте» и «до свиданья»; но

терпели: баба одинокая — значит тоже, как и они, несчастная. А теперь...

когда мужика днем с фонарем не отыщешь, тихая-тихая, а какого жеребца

заманула. Про ландыши не знали они еще ничего.

Поначалу Наташа и выходить-то боялась: что за вид такой у нее!

Только уговоры мужнины подействовали. Плюнула на все, под руку со своим

мужиком, как ни в чем не бывало, из дома вышла. Соседи чуть с лавочки не

попадали. Смотрят: совсем Наташка с ума съехала — разрядилась, как б...

позорная — вся в цветках каких-то. А через неделю прибежал среди ночи к

Анфисе Васильевне дед Матюха, весь потный от потрясения, красный.

Шепчет быстро-быстро, а сам трясется, как отбойный молоток:

— Натаха мыться собралась, я за ней подсмотреть решил. Скинула она

с себя все, а цветочки-то, как были, так на ней и остались!

К утру уж все о том толковали. Тут-то соседушки и задумались.

Много времени не прошло, является муж домой сам на себя не похож.

Ужинать сел. Борщ ест — не ест, время тянет. Потом и говорит:

— Вызывали меня куда следует. «Что же, — говорят, — жена твоя себе

позволяет?!» «А что позволяет?» — спрашиваю. Загудели: «Ты нам дурака

здесь не валяй! Пишут люди: оскорбляет она их недостойным своим

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.