Мой волшебный фонарь

Сещицкая Кристина

Жанр: Детская проза  Детские    1975 год   Автор: Сещицкая Кристина   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Мой волшебный фонарь (Сещицкая Кристина)

Ромео из музыкальной школы

Сегодня утром Аг а та [1] притащила ко мне в комнату большую коричневую ветку, сунула ее в глиняную вазу, похожую на толстый сук, и поставила на столик возле окна.

— Я принесла тебе весну, — сказала она. — Это каштановое дерево…

Моя сестра выражает свои мысли точно. Она ни за что не скажет «каштан» вместо «каштановое дерево» и нам попытается втолковать, что каштаны — всего-навсего плоды этого дерева. Смешная у нас Агата, серьезная, независимая и смешная.

На ветке я углядела несколько блестящих липких почек, уже чуть приоткрывшихся, нежно-зеленых изнутри. Через пару дней из них вырвутся на свободу косматенькие листочки. Вот какая у меня будет в этом году весна… Может, еще Ясек подкинет букетик подснежников, папа принесет нарциссы, а мама — пестрого ситцу на платье. Положит на кровать плоский сверток и скажет как ни в чем не бывало: «Сошьем, когда встанешь».

Сошьем, когда встану. А я не знаю, сколько еще этого ждать. Я знаю только, что никогда не привыкну лежать и лежать неподвижно в постели, что так и не научусь покорно терпеть боль и даже притворяться терпеливой не научусь. Я ненавижу своих тетушек, которые, присев на краешек кровати, вздыхая, выражают мне сочувствие, и злюсь, когда мама делает вид, будто она мне нисколько не сочувствует. А хуже всего, когда приходит папа, который не притворяется и не соболезнует, а просто кладет свою руку на мою, улыбается и молчит. Это ему пришла в голову мысль, чтобы я снова начала писать.

— Ты уже написала столько романов, — сказал он вчера, — почему бы тебе не сочинить еще один?

Большой ящик письменного стола целиком забит моими рукописями. Агата иногда туда заглядывает: вытащит первую попавшуюся и перечитывает. Агата — мой самый верный читатель.

— Разве может человек что-нибудь написать, если у него совсем нет впечатлений? — ответила я папе. — Если вокруг ничего не происходит… А вокруг меня не происходит решительно ничего.

— Ты так считаешь? — спросил папа.

Мы молча поглядели друг на друга, а потом он повторил еще раз:

— Ты так считаешь?

И этим вопросом заронил в мою душу крупицу сомнения. Я задумалась: а не ошибаюсь ли я в самом деле считая, будто вокруг меня ничего не происходит? Что такое мой дом? И пятеро его обитателей: мама, папа, Агата, Ясек и я? Это не просто пять пар шлепанцев в передней и не только звяканье вилок и ножей на кухне. Это побольше, чем запах подгоревшего молока, которое утром никто не удосужился вовремя снять с плиты, и больше, чем табличка с нашей фамилией на входной двери. Мой дом — это частица огромного мира, который существует за его стенами. Значит, и в нашем доме, как и во всем мире, что-то происходит. И поэтому, когда сегодня утром Агата принесла ветку каштана и поставила ее у меня перед глазами, я попросила:

— Дай мне, пожалуйста, чистую тетрадь. Лучше всего в клеточку.

— Неужели будешь заниматься математикой?

— Нет. Буду писать роман.

— Вот здорово! Расскажи хоть немножко. В двух словах! Про что он будет?

— Про нас.

— Про нас? — Агата сразу приуныла. — Тоска зеленая.

— Не уверена. Вполне возможно, что получится не хуже, чем «Ромео из музыкальной школы».

— Ну, знаешь ли! — с возмущением фыркнула Агата.

«Ромео из музыкальной школы» — любимый роман моей сестры, который она перечитывает всякий раз, когда сидит дома с насморком или с ангиной.

Но тетрадку она мне все-таки принесла.

— Посмотри, я там ничего не оставила? — попросила она, бросая тетрадь на одеяло. — Никаких листочков?

Я посмотрела. В тетрадке лежало письмо в незаклеенном конверте. Адреса на конверте не было.

— Здесь какое-то письмо.

— А… — махнула рукой Агата. — Это я написала Малгосиной двоюродной сестре, а адрес куда-то задевала. Она живет в Люблине. Хочет с кем-нибудь переписываться. Некоторые считают, что так можно найти настоящую подругу. Малгося меня попросила, и я согласилась. Что мне, трудно? Хотя из этой переписки ничего не получится.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю. Так мне кажется. О чем можно писать девчонке, которую в глаза не видала?

— Можно, я прочту? — спросила я.

Агата пожала плечами.

— Прочти, только там всякая чепуха, предупреждаю.

Когда Агата ушла, я вынула из конверта письмо. Несколько страничек, исписанных аккуратным мелким почерком. И все про нас. Агата описывала незнакомой девочке каждого из нас и наш дом. И хотя о ней самой там говорилось меньше всего, из каждого словечка выглядывала именно она, Агата!

Здравствуй, Аня!

Я так начинаю, потому что не могу, сама понимаешь, написать «милая» или «дорогая», а как-то начать нужно. В первом письме, я думаю, стоит рассказать про себя и про нашу семью, чтобы ты имела представление, кто мы такие. Я вообще-то хотела съездить к тебе в прошлое воскресенье вместе с Малгосей и ее родителями, но, к сожалению, ничего у меня не вышло. Папа заартачился, и я даже не стала упрашивать, потому что моего папочку не переспоришь. Если б он был помоложе, все бы говорили: «Ах, какая у нас своенравная молодежь!» Но поскольку он уже взрослый, говорят, что папа — человек с характером. Этот характер у него унаследовал мой брат, Ясек. Вот уж кто в самом деле своенравный и упрямый!.. Что же еще добавить про папу? Всем дням недели он предпочитает воскресенье, так как в воскресенье не нужно идти на работу, и можно смотреть телевизор, и с утра до вечера пить кофе. Мне кажется, это не совпадает с его убеждениями, которые он и нам пытается внушить, а заключаются они в том, что работа — это смысл жизни и величайшее удовольствие, что относиться к ной нужно серьезно и с уважением, как к тетушке, приехавшей погостить. Но я-то знаю, что тетушкин визит может стать сущим наказанием, и боюсь, как бы с работой не получилось то же самое. Во всяком случае, когда наш папочка целый день сидит в кресле перед телевизором и пьет кофе, он сильно смахивает на Самого Ленивого Лодыря из всех, кого я знаю, а знаю я таких немало.

Мама у нас трудолюбивая, хозяйственная, скромная и уравновешенная. Кроме того, у нее есть еще куча разнообразных достоинств, но те, которые я перечислила, пожалуй, хуже всех других, по крайней мере, у меня из-за них сплошные неприятности. Как утверждает «общественное мнение», мама должна служить для меня образцом. Однако я опасаюсь, что, несмотря на все старания, я в лучшем случае стану лишь ее жалким подобием, а пока мне и до этого далеко. Я с отчаянием думаю о своем будущем, которое должно пройти под лозунгом: «ТРУДОЛЮБИЕ, СКРОМНОСТЬ, БЕРЕЖЛИВОСТЬ!» Скучнее жизни не придумаешь. А мама, как это ни странно, своей жизнью вроде бы довольна. Может быть, потому, что она красивая. Мне кажется, если бы я была такая же красивая, как мама, я бы ни на кого никогда не обижалась и не злилась (а так бывает!) и не ходила бы по целым дням, надувшись из-за пустяков.

Вот Ясек похож на маму. А я похожа на одну женщину, которая продает цветы на базаре неподалеку от нашего дома. А эта женщина, в свою очередь, похожа на шампиньон. Мы с ней обе круглые, приземистые и белобрысые. Не могу себе представить, чтобы какому-нибудь кинорежиссеру захотелось пригласить на главную роль в новом фильме этакую кубышку. По этой самой причине я и решила, что не буду киноактрисой, хотя хотела бы, если б у меня были так называемые «данные». Нам с Ясеком вместе уже около тридцати лет, так что мы, по сути дела, совсем взрослый человек. Ясеку почти пятнадцать и мне почти пятнадцать — на беду, мы с ним близнецы. Брат-близнец — это чертовски обременительно! Мама, например, очень любит своего брата, дядю Томаша, и он ее тоже, но это, наверно, потому, что он ей просто брат. С близнецом ничего похожего быть не может.

К счастью, у меня еще есть сестра. К счастью для меня — я вовсе не уверена, что она понимает счастье так же, как я. Сейчас моя сестра больна, и ей еще долго придется лежать в постели. В прошлом году, она кончила школу и поступала на филологический, но не попала. Завалила историю. Представляешь, какая досада? Села на Владиславе Локетеке [2] , которого раньше очень любила. Вот и относись хорошо к королям! С тех пор Яна его возненавидела и считает, что польская история прекрасно могла бы обойтись без такого правителя.

Мы живем в новом микрорайоне, который состоит примерно из двух десятков совершенно одинаковых домов, окруженных совершенно одинаковыми газонами; возле каждого дома — нечто вроде беседки с мусорными ящиками; беседки, разумеется, тоже совершенно одинаковые. Разные в этих домах только люди. Из наших соседей мне больше всего нравится пани Шпулек, хотя она уже старенькая. Пани Шпулек родилась в девятнадцатом веке. Я ей ужасно завидую. Мне почему-то кажется, что жить в девятнадцатом веке было очень увлекательно. А наша история очень страшная, по крайней мере, история первой половины века. Интересно, какая будет вторая половина? Учительница по обществоведению говорит, что все зависит от нас. Но у меня это почему-то не укладывается в голове, в особенности когда я вспоминаю про Ясека, про то, как он, например, умывается перед сном. Боюсь, нам не дожить до рубежа двадцатого и двадцать первого столетия — скорее всего, нас задолго до того сожрут микробы. Если все мальчишки моются так же, как мой брат, а это весьма вероятно, человечество обречено на неизбежную гибель.

Что касается пани Шпулек — большое ей спасибо за то, что она научила меня и мою подругу Иську вязать. Это занятие здорово успокаивает нервы. Пока я освоила только один узор, но не очень горюю, потому что все равно мои свитера и шапочки никто не станет носить. Сейчас я вяжу шарф. К сожалению, я не умею заканчивать — сколько ни пробовала, ничего не получается, вот я и продолжаю вязать дальше, благо шерсти много. Связала уже около двух метров. Ясек, глядя на мой шарф, подыхает со смеху — не понимаю почему. А вчера говорит: «Ты что, чокнулась? В твой шарф мумию запеленать можно, остановись!» Тоже мне остряк! Во-первых, для мумии шарф еще коротковат, а во-вторых, я имею право заниматься тем, что мне доставляет удовольствие. Вчера вечером на меня вдобавок напустился папа. «Дурацкое занятие! — сказал он. — Сколько можно сидеть и бездумно ковырять спицами!» А я вовсе не бездумно ковыряю, я за работой решаю всякие проблемы. Но папа все равно считает, что это пустая трата времени. Он бы предпочел, чтобы я заучивала французские слова. «А нельзя ли как-нибудь совместить эти два занятия?» — высказал однажды папа гениальную идею. Нельзя! Вязать и размышлять — это да. А какой будет толк от того, что я зазубрю несколько французских слов, если я не научусь мыслить по-польски? И вообще, почему мне мешают спокойно трудиться над моим стокилометровым шарфом? А вдруг на каком-нибудь километре мне придет в голову гениальное открытие?..

Аня, теперь ты мне напиши. Про то, какая ты, и любишь ли ты читать? Я очень люблю! Моя любимая книжка — «Чудо в Карвиле» Бетти Мартин. Но подумай, что это про каких-нибудь святых, там рассказывается о прокаженных, среди которых Бетти Мартин жила и работала. А другая моя любимая книга — роман, который написала моя сестра, неизданный, конечно. Он называется «Ромео из музыкальной школы». Про любовь. Я не выношу мальчишек, должно быть, потому, что у меня есть брат, но книжки про любовь мне нравятся.

Привет. Агата.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.