Microsoft Word - Документ3

iMac

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

ГЛАВА III.

РЕЙД

Ладно, готов признать, что бывают нормальные лифты.

Допотопные, прозрачные, которые ползают по внешним стенам старых башен

– вот в этих я готов немного поторчать взаперти, хоть и кажется, что им требуется

целая вечность, чтобы спуститься с верхних ярусов вниз.

Этот – большой, человек тридцать в нем уместится свободно, и сейчас он

заполнен лишь на треть. Снаружи он выглядит как стеклянная полусфера, одна из

десятков, лепящихся к фасаду громадного небоскреба, словно высеченного изо льда.

Кроме меня, в кабине еще девять человек. Первым взгляд клеится к

двухметровому громиле, хмурому, прикусившему губу. В его лице что-­-то нарушено,

оно очень негармонично, но в чем именно дело, сразу не понять. Рядом с ним –

делового вида толстячок, сосредоточенно чешущий свой затылок. Кажется,

бизнесмен направляется в свою контору. Губастый улыбчивый тип с короткой

стрижкой, рослый и какой-­-то нелепый, о чем-­-то шушукается с веснушчатым

лохматым парнем в цветастой рубашке. Громила смотрит на них неодобрительно.

Худой мужичонка с усталым нервным лицом дремлет стоя, хотя хихикают

прямо у него над ухом. Над ним нависает длинный человек с хрящеватым носом,

печальными темными глазами и внушительными ушами, упрятанными под копну

тщательно вымытых волос. Несмотря на странную внешность, от него исходит

ощущение совершенной безмятежности: может, в его сени мужичонка и прикорнул.

Но мое внимание приковано к другому пассажиру – обритому наголо

щуплому юнцу. Почти подросток, до того молодо выглядит, и, по виду, явная шпана.

В приличном боксе на него бы подозрительно пялились; а тут за ними наблюдает

только один пассажир – коренастый, обритый наголо и усатый. Если бы мне

пришлось угадывать, кто он, я бы сказал – полицейский.

Последний – настоящий романтический герой: пропорционален, как

Витрувианский человек, благороден лицом, как Давид; курчав, да еще и мечтателен.

Вот кто, думаю, произвел бы фурор в купальнях.

Я прижимаюсь лбом к стеклу.

Погружаюсь в этой стеклянной банке все ниже; теперь мы где-­-то посередине.

Теперь вверх башни уходят в бесконечную перспективу, смыкаясь вершинами,

настолько же, насколько и вниз, срастаясь корнями. Горят повсюду мириады огней.

И не видно городу этому ни конца, ни края.

Европа. Грандиозный гигаполис, подмявший под себя половину континента,

попирающий землю и подпирающий небеса.

Когда-­-то люди попытались соорудить башню, которая достала бы до облаков;

за гордыню бог покарал их разобщенностью и раздором, заставив говорить на

разных наречиях и лишив взаимопонимания. Строение, которое они возводили,

разрушилось. Бог самодовольно ухмыльнулся и закурил.

Люди отступились от неба – но ненадолго, всего на несколько тысячелетий.

Бог и глазом моргнуть не успел, как его сначала уплотнили, а потом выселили.

Теперь вся Европа застроена Вавилонскими башнями; и нынче дело не в

гордыне. Вкус к соревнованиям с богом давно утрачен. Это просто неспортивно: он

не из нашего эшелона. Дело в тесноте.

Время, когда бог был единственным, прошло, теперь он – один из ста

двадцати миллиардов, и это если он прописан в Европе. Есть же еще Америка,

Индокитай, Япония с колониями, Африка, наконец – всего под триллион населения.

Людям просто негде жить, негде размещать заводы и агрофабрики, офисы и арены,

купальни и имитаторы природных зон. Нас стало слишком много, и мы попросили

его подвинуться, только и всего. Нам небо нужней.

Цитадель Европа похожа на фантастический ливневый лес: башни словно

стволы деревьев, каждое больше километра в обхвате и по несколько километров в

высоту, транспортные рукава и переходы перекинуты между ними как лианы.

Башни вздымаются над долиной Рейна и над долинами Луары, они выросли в

Каталонии и в Силезии. То, что прежде было Барселоной, Марселем, Гамбургом,

Краковом, Миланом – сейчас единая страна, единый город, закрытый мир. Сбылась

вековая мечта, и Европа по-­-настоящему едина – ее всю можно проскочить через

транспортные рукава и туннели, подвешенные на стоэтажной высоте – не

достающие башням и до середины.

Непосвященному этот великий лес может показаться суровым и сумеречным:

редкие здания имеют окна, трубы коммуникаций вынесены наружу и оплетают

стволы башен снаружи как вьюнки-­-паразиты. Сокровенное – внутри. Вырастая на

месте старой Европы, современная почти не разрушала ее: средневековые соборы,

старинные дворцы, парижские улочки с их арт-­-нуво, стеклянный купол берлинского

Бундестага – все оказалось забрано внутрь возводимых гигантов, стало частью

интерьеров нижних ярусов; кое-­-что пришлось снести – чтобы установить опоры и

поставить стены, но без перепланировки нового мира не построить.

А теперь над крышами домов старого города Праги, и над башенками

Рыбацкого замка в Будапеште, и над мадридским королевским дворцом есть еще

сотни крыш – одна над другой; и сады, и трущобы, и купальни, и громадные

предприятия, и спальные боксы, и штаб-­-квартиры корпораций, и стадионы, и бойни,

и виллы. Эйфелева башня, Тауэр, Нотр-­-Дам – все они пылятся под искусственными

облаками и поддельным солнцем в подвалах новых башен, новых дворцов и новых

соборов, сооружений по-­-настоящему великих и по-­-настоящему вечных.

Потому что только такие дома заслуживает новый человек. Человек,

сумевший взломать собственное тело, исправить смертный приговор, прописанный

ему бородатым экспериментатором в самом ДНК, перепрограммировать себя,

превратить из чужой скоропортящейся игрушки в существо, неподверженное тлену,

вечное – действительно самостоятельное и независимое, совершенное.

Человек, переставший быть созданием и ставший создателем.

Миллионы лет он мечтал лишь об этом – победить смерть, избавиться от ее

гнета, перестать жить в вечном страхе, стать свободным! Только разогнувшись,

только взяв в руки палку, он уже думал, как бы обмануть смерть. И всю свою

историю, и еще до того, еще когда история была топким бессознательным

безвременьем, он стремился только к этому. Жрал сердца и печень своих врагов,

искал мифические источники у черта на куличках, жрал толченые носорожьи рога и

толченые драгоценные камни, совокуплялся с юными девственницами, платил

состояния шарлатанам-­-алхимикам, жрал только углеводы или только протеины в

соответствии с рекомендациями геронтологов, занимался бегом, платил состояния

шарлатанам-­-пластическим хирургам… Все лишь чтобы, если не оставаться вечно

молодым – хотя бы казаться таким.

Мы больше не homo sapiens. Мы – homo ultimus.

Не желающие быть чьей-­-то поделкой. Не собирающиеся дожидаться

снисхождения от черепахи-­-эволюции. Наконец взявшие собственную судьбу в свои

руки. Венец собственного творения.

А за моим стеклом простирается наш чертог – новая Европа.

Земля счастья и справедливости, где каждый рождается бессмертным, где

право на бессмертие столь же сакрально, как право на жизнь. Земля людей, которые

впервые за человеческую историю свободны от страха, которые не обязаны жить

каждый день, как последний. Людей, которые могут, не стесненные гнилостными

позывами своего тела-­-мешка, мыслить не категориями дней и лет, а масштабами,

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.