Лиловенький цветочек

Самарин Юрий

Жанр: Фантастика: прочее  Фантастика    1996 год   Автор: Самарин Юрий   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Лиловенький цветочек ( Самарин Юрий)Рассказ

Я видел, что она обвешивает меня на тридцать граммов. Толстая тетка в грязно-белом халате, с волосами, как полагается продавщице — цвета «блондин». Мои трудовые пару тысяч сейчас вынут из моего кармана. Я напрягся в порыве праведного социального гнева: «Держи вора!»

И вдруг я увидел, да так ясно, словно прямо перед собой, розовое младенческое лицо. Чистая кожа новорожденного покрылась синюшным налетом, и в единый миг разложение тронуло его. Трупик лежал передо мной прямо на голой земле, и толстые руки с наманикюренными ногтями шарили возле и вот-вот должны были обнаружить страшную находку. Тошнота душила меня, словно не она, а я сам сейчас дотронусь пальцами до разлагающейся плоти.

Я с усилием закрыл и вновь открыл глаза. Напротив, через прилавок, оторопевшее круглое лицо (а под черепной коробкой мозг, ощутивший глубокое чужое вторжение). Руки, с крашеными красными ногтями, схватили нож, и недостающие тридцать граммов крестьянского масла упали на весы. Забрав свой сверток, я уходил.

У витрины толокся всякий люд, в нашем привокзальном районе отовариваются и деревенские, и бомжи, и нищие, и цыгане. Я обернулся. Она смотрела мне вслед. Я невольно прошептал: «Вы избавились от ребенка?..» Она молчала, но я знал, что это — правда.

Так впервые я узнал о своем даре. До этого были прогулки наедине с сами собой, и я-то был уверен, что брожу в лесу памяти. Хотя никогда я не бывал именно в том месте: на высоком холме ельник, густой, влажный, а вниз по склону и, словно озерцо, запруживая собой равнину, — березы. Вот тут-то я и бежал, летел по склону, меж пятнистыми стволами, над травой, и выше, выше, в ветвях, в кронах, путаясь в листьях, задыхаясь от счастья. Я не слишком часто позволял себе бродить в том лесу, боясь утерять свежесть ощущений, но когда уставал или вплотную подступали неурядицы, вечером, лежа в постели, я вызывал из памяти (так я думал тогда, что из памяти) стволы, просвеченные солнцем, и дневное, городское, душное томление отступало, и я летел, наполненный счастьем.

Теперь-то я был уверен — у каждого человека есть свой собственный мир. Изначальные шансы у всех равны, но ты сам учишься видеть в нем разлагающийся труп или световой поток. Мне как дар был дан светлый, смеющийся навстречу березняк (о темных густых елях, с бахромой на нижних ветвях — я старался не думать, всякий раз поворачиваясь к ним спиной).

Забравшись вечером в постель, я думал, что умею входить в миры других людей. В квартире было тихо, мне никто не мешал. Я жил вдвоем со старенькой бабушкой — она завещала мне квартиру, и я уехал из родного города, чтоб не оставлять ее одну и достойно проводить в мир иной. Впрочем, старушка была чудной и нисколько мне не мешала. Совсем недавно я отучился в мединституте и теперь работал в поликлинике терапевтом, потихоньку привыкая изо дня в день хладнокровно выслушивать мужественные волосатые груди и нежные женские, прикрытые тонким бельем. Впрочем, теперь я буду знать еще кое-что об этих людях, приходящих к врачу, и, возможно, сумею кому-то помочь, ведь зачем-то мне дан этот дар — бродить там, внутри. Я упивался, меня несло, я — не такой, как все, и грубая толпа не возымеет власти надо мной, ибо я буду знать ее уязвимые места.

Я прикоснулся к прохладной подушке. Как чудесно в комнате — покойно, тихо, тяжелые бархатные шторы закрывают от околовокзального круглосуточного шума. Но словно соблазн меня манила светлая роща, сбегающая с холма, и прощаясь с этой реальностью, я вступил в другую, оказавшись на вершине. Сейчас полечу вниз в солнечных лучах, но что-то позади будто зацепило легоньким крючком. Я обернулся. Старые ели и молодые елочки между ними — едва оперившиеся, светло-зелененькие, стояли плотно, под ними — слежавшийся ковер, и тянет влажной духотой, и как будто расступаются, открывая тропу и настойчиво зазывая (нет — приказывая): «иди!»

Я пошел, вступая во мрак, так вот она — другая сторона моего березового мира. Я повернулся, чтобы уйти, но под деревом увидел… не может быть: ребенок! Я наклонился, и в нос мне ударил запах гнильцы, полуразложившийся трупик, тот самый, из дневного видения. Но это не мое! Не мое! — взмолился я неизвестно кому, и тут же вынырнул, выскользнул прочь, с радостью ощупав свежие простыни и подушку.

Будильник прозвонил в шесть — врачи встают рано. Я резво умылся, куснул бабушкиного пирожка, глотнул кофе и вышел на улицу. Стоял июнь. Крепкая зелень еще не потеряла свежести, сквозь кроны необрезанных тополей, сквозь арки между домами лился солнечный свет — предвестник жары и адского городского чада. Я миновал мусорные баки на колесиках, уже деликатно вывезенные в ожидании мусоровоза, у ног крутился, ласкаясь, рыжеватый неопределенный кобелек, зашуршали шины, я дернулся, но «девятка» уже вырулила со двора, и тут я застыл, внезапно вынутый из квадрата летнего двора и помещенный, нет, не так — возрожденный на просторе. Запах травы и цветов дурманил меня, а в глазах стояли дивные бледно-лиловые цветы. Ткань лепестков была так нежна, что я не определил бы, где она переходит в воздух, вообще дивная голубизна цветущей земли и неба были неразделимы, жили одна в другой, перетекая друг в друга, множа цветы. Причем все — разные. И сам я, сам струился к небу от земли, насыщаясь ароматом и источая его. Блаженство!

— С утра глаза зальют, куда шел — не помнит! — дворничиха с метлой, угрожающе вздымая пыль, приближалась. — Я коснулся рукой лба. Что это было? А было ли? Да и не было ничего! Цифирки наручных часов запечатлелись в мозгу — опаздываю. Уже выбегая из двора, боковым зрением я отметил открытый люк и спину человека в румашке и расползающемся по шву пиджаке. И почему-то дивный сад связался с потертой фигурой, покидавшей свое ночное прибежище. И это было странно! Однако думать некогда, и уже через сорок минут я сидел в кабинете, напротив — медсестра Танечка. Стройная Танечка надеялась, что наш легкий, ни к чему не обязывающий флирт, завязавшийся с майских праздников («Абсолют» сменился спиртом в стерильных пробирках), перейдет-таки в удушающий роман. Я, признаться, подумывал об этом, но теперь, сегодняшний я отличался от вчерашнего: я умел входить в чужие миры, узнавать тайны, я имел новую, ни с чем не сравнимую радость.

— Сердце, доктор! — он сидел на стуле, одетый скромно, я бы сказал — незаметно, но позади, у двери, — с отсутствующим выражением лица дожидался мощный малый — телохранитель. Так они и ввалились в кабинет вдвоем, и теперь я выслушивал столь драгоценное тело. Ухо уловило легкие шумы, и я уже выписал направление к кардиологу, когда вдруг легко, без усилия, оказался на самой границе своих светлых и темных владений — вниз сбегали березы, на вершине угрюмо толпились ели. Я попытался остановиться, но меня уже поволокло, и не среди деревьев металась моя душа, а в пропитанных пылью заводских стенах: высокие окошки где-то под потолком не давали свету пробиться сквозь густую паутину, и весь этот мрачный металлический хлам как-то жутко ухал мне навстречу. Там, впереди, дернулась какая-то тень, пытаясь скрыться, я ощутил ток ее ужаса. Декорация собралась в гигантский пресс, и крошечная тень металась в опасной близости от ухающей пасти, но тут ее настигла другая тень, темнее и больше. Пасть сомкнулась. Воцарилась тишина, вновь повсюду лежали горы никчемного пыльного хлама, но ужас струился из-под ног, и, наклонившись, я заметил, что стою по колено в крови. Тут я крикнул и очнулся в кабинете, телохранитель стоял у меня за спиной, а скромный, богатый дядя, посмеиваясь, пробормотал:

— Доктору самому лечиться надо.

Они ушли. Танечка попыталась было выразить сочувствие, но я сослался на головную боль и закрыл тему. В чудесный июньский день — тепло, но не жарко — поликлиника пустовала. Еще только раз нарушили наше уединение.

Это была девушка, вернее, топ-модель. Едва она вошла, я почувствовал, как напряглась Танечка: еще бы — длинные загорелые ноги в шортах и легкая, легчайшая блузка, наверное, так Ева одевалась на заре человечества: три фиговых листка — и Адам покорен. Но Танечка могла не волноваться, если б только знала она, что не доступные глазу прелести горячат мое воображение, а нечто тайное, то, что нутрии. Кровавый мафиозо ушел, пусть убирается и лечит свое каменное сердце, пусть прихватит с собой лужу крови и ухающую пасть пресса. Мне требовался отдых, а при виде смугловатой красавицы являлась мысль о пляже, набегающих волнах, алмазно блестящем песке, о пальмах и любовных утехах.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.