Тяжкий грех

Лейкин Николай Александрович

Жанр: Русская классическая проза  Проза  Прочий юмор  Юмор    Автор: Лейкин Николай Александрович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
(Разсказъ).

Мрачный какъ туча пришелъ часу во второмъ дня въ свою лавку купецъ Логинъ Савельичъ Оглотковъ.

«Зврь-звремъ! Сейчасъ насъ ругать будетъ!» подумали про него приказчики, такъ какъ въ этотъ день торговали плохо и въ лавк, какъ на бду, не было въ это время ни одного покупателя; но хозяинъ молчалъ, сверхъ чаянія даже и въ лавочную книгу не взглянулъ, а прямо направился въ верхнюю лавку. «Или пьянъ, или какую-нибудь каверзу задумалъ сдлать», ршили они про него и съ недоумніемъ прислушивались къ его тяжеловснымъ шагамъ и глубокимъ вздохамъ, раздававшимся въ верхней лавк.

Черезъ четверть часа хозяинъ заглянулъ внизъ и, обращаясь къ «молодцамъ», сказалъ:

— Пошлите парнишку къ сосду Степану Потапычу. Пусть сейчасъ ко мн придетъ. По очень-де нужному длу…

Приказчики ревностно встрепенулись и чуть не въ зашей погнали за сосдомъ лавочнаго мальчика. Степанъ Потапычъ не заставилъ себя долго ждать и черезъ нсколько минутъ уже подымался по лстниц въ верхнюю лавку. Оглотковъ встртилъ его съ скрещенными на груди руками и съ поникшей головой.

— Степанъ Потапычъ, другъ ты мн или нтъ? спросилъ онъ.

— Еще спрашивать! Что случилось? Въ чемъ дло? Только ежели на счетъ денегъ, такъ денегъ у меня нтъ, потому сейчасъ только по векселю три съ половиной Екатерины уплатилъ.

— Что деньги! Не въ деньгахъ дло! Садись.

Купцы сли.

— Съ измалтства, еще, можно сказать, мальчишками, мы съ тобой вмст росли, началъ Оглотковъ, — каверзъ другъ другу не длали, издвки не творили… Такъ вдь?…

— Такъ! Это точно…

— Помнишь, когда ты банкрутиться задумалъ, такъ я и товаръ твой отъ кредиторовъ припряталъ, а потомъ, когда дло на сдлку пошло, все въ цлости возвратилъ и ни единой капли не стяжалъ. Помнишь?

— Помню и завсегда благодарю… Это точно, въ несчастьи помогъ. Въ темъ-же дло-то?

Оглотковъ развелъ руками и со вздохомъ произнесъ:

— А теперь, другъ любезный, я самъ впалъ въ несчастіе!…

— Это ничего. Коли съ умомъ дло повести, такъ можетъ и счастіе выдти. Сколько долженъ…

— Другъ, ты все на счетъ банкротства, но не въ этомъ дло. У меня совсмъ другое несчастіе. Помоги совтомъ… Какъ тутъ быть? Умъ хорошо, а два лучше… Ужасное несчастіе! И не думалъ и не гадалъ…

— Говори, говори!

— Такъ нельзя. Побожись прежде всего, что никому не скажешь… Потому тутъ позоръ. Узнаютъ сосди — задразнятъ, и тогда проходу по рынку не будетъ.

— Ей-Богу, никому не скажу.

— Перекрестись!

Степанъ Потапычъ перекрестился и приготовился слушать.

— Прізжали тутъ какъ-то ко мн городовые покупатели… началъ было разсказъ Оглотковъ, но тотчасъ-же схватился за голову и воскликнулъ: нтъ, не могу, не могу! Взгляни на образъ и скажи: «Будь я анаема, проклятъ, коли ежели скажу!…»

— Да можетъ быть ты человка убилъ?

— Что ты! что ты! Завряю тебя, что кром моего позора ни о чемъ не услышишь.

— Коли такъ, изволь: «будь я анаема, проклятъ!» пробормоталъ Степанъ Потапычъ и взглянулъ на образъ.

Оглотковъ обнялъ его и поцловалъ.

— Теперь вижу, что ты мн другъ, сказалъ онъ. Пойдемъ въ трактиръ, тамъ я теб и разскажу, потому здсь нельзя: услышатъ молодцы, и тогда все пропало!

Пріятели отправились въ трактиръ. По дорог Степанъ Потапычъ нсколько разъ приставалъ къ Оглоткову на счетъ несчастія, но тотъ упорно молчалъ. Когда-же они пришли и, засвъ въ отдльную каморку, спросили себ чаю, Оглотковъ наклонился къ самому уху Степана Потапыча и слезливо произнесъ:

— Сегодня мировой судья приговорилъ меня къ семидневному содержанію при полиціи.

— Врешь? За что? воскликнулъ Степанъ Потапычъ.

— За избіеніе и искровененіе нмца!

— Вотъ теб бабушка и Юрьевъ день! Поздравляю! Ручку! Литки съ тебя! Ставь графинчикъ!

— Степанъ Потапычъ, да разв я за этимъ пригласилъ тебя? Клялся, божился, а теперь издваться!

— Молчу, молчу! Говори…

Оглотковъ глубоко вздохнулъ.

— И вдь нмецъ-то какой! сказалъ онъ. Самый что ни-на-есть ледящій и даже вниманія не стоющій!

— Ледящій тамъ, или неледящій, а говори по порядку какъ дло-то было… торопилъ его Степанъ Потапычъ.

Оглотковъ махнулъ рукой.

— Да что, и говорить-то нечего! Пошелъ съ городовыми покупателями въ трактиръ запивать магарычи, а посл очутились въ Орфеум. Сидимъ въ бесдк да попиваемъ… Ну, извстно, выпивши… Вдругъ откуда ни возьмись нмецъ: подошелъ къ нашему столу, по нмецки болтаетъ, и ну, на насъ смяться. Мы ему ферфлюхтера послали, а онъ ругаться… Взорвало меня, знаешь, вскочилъ я съ мста да какъ звездану ему въ ухо, да въ подмикитки, подмикитки! Товарищи, вмсто того, чтобы меня удерживать, фору кричать начали, а я разсвирплъ да и искровянилъ его. Ну, извстное дло, сейчасъ полиція, протоколъ… Пятьдесятъ рублей нмецкой образин давали, чтобъ дло покончить, — не взялъ! И вотъ, сегодня — на семь дней при полиціи… закончилъ Оглотковъ и поникъ головой.

— Дло скверное? произнесъ Степанъ Потапычъ… Такъ какъ-же, садиться надо? Апеляцію въ сторону? спросилъ онъ.

— Какая тутъ апеляція! Дровокатъ говоритъ, что за этотъ приговоръ съ руками ухватиться слдуетъ. Еще милость Божія, что у мироваго никого изъ моихъ знакомыхъ не было, а то-бы прошла молва, и тогда просто хоть въ гробъ ложись!

— Погоди, можетъ быть еще въ газетахъ пропечатаютъ.

Оглотковъ всплеснулъ руками.

— О, Боже мой! Боже мой! за что такое несчастіе! воскликнулъ онъ. Степанъ Потапычь! другъ! — я пригласилъ тебя для того, чтобы ты утшилъ меня, а ты дразнишь! Да и что тутъ интереснаго? Экая важность, что человкъ искровянилъ нмца! А ты вотъ лучше измысли — какъ мн быть, чтобы объ этомъ дл не узнали ни домашніе, ни знакомые: потому завтра мн садиться слдуетъ. Узнаетъ жена, молодцы, пойдетъ молва, и тогда по рынку проходу не будетъ…. задразнятъ. Другъ, посовтуй, что длать?

— Дло обширное. Коли такъ, требуй графинчикъ! Выпьемъ и тогда сообразимъ.

Черезъ четверть часа купцы допивали графинчикъ и закусывали осетриной.

— Скажи домашнимъ, что въ Москву по дламъ дешь, а самъ въ часть садись. Это самое лучшее будетъ, наставлялъ Степанъ Потапычъ.

Оглотковъ развелъ руками.

— Нельзя, проговорилъ онъ. Во-первыхъ, только три недли тому назадъ былъ въ этой самой Москв, а вовторыхъ, — тамъ у меня женины родственники. Быть въ Москв и не зайти къ нимъ невозможно, а какъ я изъ части-то?…

— Ну, куда-нибудь въ другой городъ…

— Тоже нельзя: приказчики догадаются, потому очень хорошо знаютъ, что у меня по городамъ никакихъ длъ нтъ. Да къ тому-же они и повстку отъ мироваго видли, гд явственно сказано: «по длу объ оскорбленіи дйствіемъ…». О, Господи, Господи! Сказать разв, что у меня начинается оспа и отправиться будто-бы въ больницу…

— А навщать придутъ?

— Запретить. Объявить, что у меня самая злющая, черная оспа. Или не сказать-ли лучше, что у меня чума?…

— Посылки съ съдобнымъ посылать начнутъ; да и что за радость болзнь на себя накликать? Чума! Разв ты лошадь?

— Что-же длать-то? Что-же длать-то? Степанъ Потапычъ, — ршай! Вдь завтра садиться надо! воскликнулъ Оглотковъ и чуть не плакалъ.

Степанъ Потапычъ щипалъ бороду, чесалъ затылокъ и соображалъ. Вдругъ лице его просіяло.

— Нашелъ! проговорилъ онъ, ударяя себя рукой по лбу. Нынче у насъ Великій постъ, — прекрасно! Ты не говлъ еще?

— Нтъ. На Страстной недл хотлъ…

— А если не говлъ, такъ скажи всмъ, что дешь говть въ Новгородъ, въ монастырь, и тогда преспокойно садись въ часть.

— Вотъ такъ голова съ мозгами! Другъ, ты меня воскресилъ изъ мертвыхъ! воскликнулъ Оглотковъ и бросился на шею Степану Потапычу.

* * *

Въ тотъ-же день вечеромъ Логинъ Савельичъ Оглотковъ сидлъ въ кругу своего семейства за чайнымъ столомъ. Онъ былъ въ халат, въ туфляхъ, попрежнему мраченъ и тяжело вздыхалъ. Жена заваривала чай.

— Будешь передъ чаемъ водку-то пить? спросила она.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.