В вагоне

Лейкин Николай Александрович

Жанр: Русская классическая проза  Проза  Прочий юмор  Юмор    Автор: Лейкин Николай Александрович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Въ начал апрля я возвращался по Николаевской желзной дорог, въ вагон 3-го класса, изъ Тосны въ Петербургъ. Публика въ вагон была самая разнообразная, но всего больше было рабочаго народа: плотниковъ, штукатуровъ, каменьщиковъ. Все это хало въ Петербургъ, на лтніе заработки. Были также и женщины, въ тулупахъ и въ салопахъ, бъ байковыхъ платкахъ и въ вязаныхъ косыночкахъ, съ ребятами на рукахъ и безъ ребятъ. халъ съ нами и неизбжный рыжебородый монахъ, отъ котораго, вмсто розоваго масла и ладана, несло сапожнымъ товаромъ. Монахъ сидлъ впереди меня, спиной ко мн. Противъ него помщалась молодая баба, въ нагольномъ тулуп к съ ребенкомъ въ рукахъ. Ребенокъ то и дло плакалъ; баба то и дло совала его въ пазуху тулупа и кормила грудью или-же устроивала ему постель изъ подушки, при чемъ совала его на руки монаху. Монахъ морщился, вздыхалъ, но молча бралъ ребенка.

— Трудно съ ребенкомъ-то?.. вымолвилъ онъ, наконецъ, чуть-ли не въ пятый разъ принимая его на руки.

— И не говори!.. махнула руками баба. — Съ самой Твери маюсь. Зубы у него, что-ли?.. Хоть-бы благословилъ ты его, такъ авось лучше…

— Не рукоположенъ… отвчалъ монахъ и вздохнулъ.

Баба не поняла отвта и продолжала:

— Вотъ ладонки такія иногда у васъ, у чернецовъ, бываютъ, что наднешь ты на него, — онъ и спитъ какъ убитый… Отъ мощей, что-ли…

Ребенокъ проснулся, заревлъ и протянулъ ручки съ бород монаха.

— Бери, бери… заговорилъ монахъ, подавая баб ребенка.

— Ахъ, ты, Господи! Опять проснулся! Ужъ не кольнуль-ли ты его чмъ?..

— Чмъ-же кольнуть-то мн?..

Ребенокъ продолжалъ плакать. Баба взяла его отъ монаха и принялась укачивать, жужжа надъ его ухомъ, но ребенокъ не унимался.

— Нтъ-ли четочекъ? Дай его позабавить?

— Въ мшк подъ лавкой…

— Экой ты какой! Монахъ и безъ четокъ…

Баба подняла ребенка дыбкомъ и, тряся его передъ клобукомъ монаха, заговорила:

— А вотъ будешь ревть, такъ попъ-отъ тебя и возьметъ; возьметъ да състъ. Вишь, у него колпакъ-отъ какой! Возьми ручкой да и потереби… Вотъ, молъ, теб, дядька, вотъ, молъ…

Ребенокъ на минуту умолкъ и протянулъ руку къ клобуку, но тотчасъ-же опять заплакалъ, такъ какъ монахъ отстранилъ его рукой.

— Надъ ангельскимъ чиномъ шутокъ шутить нельзя… Кощунство… сказалъ монахъ.

— Нтъ, ужъ видно опять грудью кормить придется. Изсосалъ всю… проговорила баба, съ сердцемъ распахнула на груди тулупъ и принялась кормить ребенка. Тотъ умолкъ.

— Суета суетъ всякая!.. вздохнулъ монахъ и, увидя у женщины открытую грудь, прибавилъ:- прикрой наготу-то…

Баба улыбнулась, выставила рядъ блыхъ зубовъ и поправила на груди рубашку. Черезъ нсколько времени монахъ ткнулъ пальцемъ въ ребенка и спросилъ:

— Мальчикъ или двочка?…

— О, Господи! Да нешто по облику-то не видишь, что мальчикъ? Впрочемъ, гд-жъ вамъ… вы монахи… и баба опять улыбнулась.

— Даже оставя и иночество, у грудныхъ младенцовъ черты лица разницы не составляютъ, — произнесъ монахъ и прибавилъ:- мужъ-отъ у тебя въ деревн, или въ Петербургъ къ нему дешь?

Баба покраснла, потупилась и молчала. Монахъ повторилъ вопросъ.

Баба наклонилась еще ниже и сказала: «нтъ у меня: мужа».

— Давно умеръ? приставалъ монахъ.

Баба опять молчала, но потомъ вскинула на него глаза и проговорила: «я не замужемъ…» Монахъ слегка отодвинулся отъ нея.

— А ребенокъ-то, значитъ, въ блуд?.. пробормоталъ онъ, но тотчасъ-же спохватился и спросилъ:- въ воспитательный везешь, что-ли?..

Баба подняла голову. Глаза ея сверкнули.:

— Чтобъ я своего ребенка да въ воспитательный?… Нтъ. Вдь, чай, я мать, а не зврь… Да и зврь охраняетъ… Съ голоду подохну, а ребенка не кину.

Монахъ заморгалъ глазами и отвернулся. Баба поуспокоилась и продолжала:

— Ты вотъ въ Питеръ-то прідешь, такъ, поди, по купечеству ходить начнешь?.. Поспрошалъ-бы мн кой-гд мстечко. Ты не смотри, что я съ ребенкомъ… я на всякую работу…

Монахъ молчалъ.

— Ты гд остановишься-то? Я-бъ понавдала къ теб… приставала баба.

— Гд остановишься! Мы, какъ птицы небесныя, гд Богъ пошлетъ… отвчалъ монахъ, всталъ съ лавки и переслъ на мсто противъ меня, предварительно спросивъ: «можно-ли ссть».

Подъ лавкой, противъ меня, давно уже храплъ какой-то мужикъ. Садясь на мсто, монахъ толкнулъ его ногами, вслдствіе чего мужикъ проснулся, звонко звнулъ черезъ нсколько времени вылзъ изъ-подъ лавки и, протирая глаза, слъ рядомъ съ монахомъ. Это былъ маленькій, но коренастый мужиченко, въ тулуп и въ засаленномъ картуз съ надорваннымъ козырькомъ, изъ-подъ котораго выглядывали голубовато-срые глаза и торчала рдкая клинистая русая борода. Мужикъ былъ, видимо съ похмлья. Отъ него такъ и било струей водочнаго запаха. Протеревъ глаза и увидавъ рядомъ съ собой монаха, мужикъ тотчасъ-же снялъ картузъ, сложилъ руки пригоршней и, наклоня голову, молча сунулся съ монаху подъ благословенье.

Монахъ слегка отодвинулся.

— Не рукоположенъ, не рукоположенъ… заговорилъ онъ, отстраняя отъ себя рукой голову мужика.

— Благословите, ваше преподобіе! Можетъ, думаете, что пьянъ я, такъ совсмъ напротивъ… приставалъ мужикъ.

— Не рукоположенъ, не посвященъ. Права не имю, зане не іерей… и монахъ еще боле отодвинулся.

Мужикъ не понялъ его словъ.

— А коли такъ, такъ какъ хотите? воля ваша… А только мы къ вамъ со всмъ почтеніемъ и чувствомъ… Мы тоже при вр… пробормоталъ онъ, слегка обидвшись, и началъ звать и крестить ротъ.

Я невольно засмялся и, чтобъ, скрытъ смхъ, тотчасъ вытащилъ изъ кармана портъ-сигаръ, положилъ его себ на колни и, наклонясь надъ нимъ, началъ свертывать папиросу. Мужикъ внимательно слдилъ за работой.

— Эдакая у васъ, ваше благородіе, табачница прекрасная, ей-Богу… проговорилъ онъ наконецъ. — А табакъ, надо полагать, еще лучше этой табачницы. Дозвольте, ваше благородіе, папироску скрутить? Поиздержались насчетъ махорки-то…

— Крути…

Я далъ ему бумажку и табаку. Онъ сталъ длать папиросу, но тотчасъ-же разорвалъ бумагу.

— Ужь тонка больно. Не на папироску эту бумагу, а барышнямъ на платье…

Я далъ-было ему другой листикъ, но онъ отказался, поискалъ что-то на полу, нашелъ кусочекъ газетной бумаги, разгладилъ его, свернулъ изъ него папироску и, закуривъ ее, сказалъ:

— Хорошъ табакъ, но слабъ больно, — не забираетъ. — Вотъ, когда мы въ Питер, такъ все трехкоронный забираемъ. Пять копекъ картузъ. Вотъ табакъ, такъ табакъ! Совсмъ ядъ! Что больше куришь, то больше хочется.

— А ты питерской?

— По лтамъ въ Питер живемъ, а по зимамъ у бабъ, въ деревн, на печи валяемся. Мы костромскіе будемъ; отъ Нерехты пятнадцать верстъ.

— А по какой части?

— Штукатуры. Дозвольте, ваше благородіе, окошечко отворить? Сплюнуть хочется.

— Плюй на полъ.

— Неловко, ваше благородіе, неравно васъ оплюешь… Вдь нашему брату, коли ужь курить, такъ и плевать надо, а то скусу настоящаго нтъ.

Онъ открылъ окно, съ наслажденіемъ затягивался папиросой и далеко-далеко сплевывалъ.

— Теперь прідешь въ Питеръ, такъ сейчасъ на постоялый и завтра работу искать? спросилъ я.

— Зачмъ на постоялый? Зачмъ работу искать? У насъ и фатера своя есть, и работа завсегда есть. Мы артелью живемъ. Теперь ужь наши, поди, мстахъ въ трехъ подрядились.

— А велика ваша артель?

— Человкъ тридцать, а ино и больше бываетъ. Матку держимъ, стряпуху, значитъ. Она насъ и обошьетъ, и обмоетъ, и состряпаетъ намъ.

— Неужто одна на всхъ управится?

— Управится. Чего ей не управиться? Баба здоровенная, молодая, стъ въ волю…

— И красивая баба?

— Ничего. Съ ды гладкая, грудастая.

— Поди, за ней молодые-то парни въ артели ухаживаютъ.

— То есть какъ это?

Мужикъ вытаращилъ глаза.

— Ну, не пріударяютъ за ней? поправился я.

— Зачмъ ее ударять; мы ее любимъ и даже балуемъ: то по гривеннику сложимся и платокъ подаримъ, то по копйк на орхи, либо на подсолнухи дадимъ, а то вдругъ бить!.. Ты посмотри матка-то какая! Пава-павой! Нигд не заколупнешь.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.