Рассказы народного следователя

Лосьев Георгий Александрович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Рассказы народного следователя (Лосьев Георгий)

Художники Р. П. Акопов и Э. С. Гороховский

Западно-Сибирское книжное издательство

Новосибирск, 1964

ПРИНЦИПИАЛЬНОСТЬ

Повесть

Лето тысяча девятьсот двадцатого года в Западной Сибири выдалось особенно жарким.

С полудня от раскаленной земли поднимался палящий зной и до вечера в воздухе висело мутное марево, и не понять было: пыль никак не может осесть на покрытую трещинами землю или рассветные ветры принесли на степные просторы из таежных дебрей пожарную гарь?

…Июль. Пятнадцатое число.

По пустынному тракту, что продолжил в Сибири скорбную российскую Владимирку, шагает путник – малорослый усач лет сорока, одетый в песочного цвета старинный азям с бархатной оторочкой, в синем крестьянском картузе. Лицо монгольского типа, с легкой скуластостью и частой сеткой мелких морщинок, рассекающих кожу вдоль и поперек. Морщины впитали в себя дорожную пыль и от этого стали еще глубже и резче. Усы у путника рыжеватые, приметные: торчат, словно у кота или таракана, а вот бровей совсем нет, будто спалили нарочно. Такие безбровые среди татар не в редкость и у башкир встречаются, но вообще на Руси не часты… Но путник – русский.

В этом убеждаешься, взглянув на нос, – тонкий и хрящеватый. И глаза – русские голубые глаза, широкие и открытые, – свидетельствуют: русак..

А что особенно приметно в путнике – так это золотой зуб, нет-нет да и сверкнет, когда путник останавливается и, прислушиваясь, начинает разговаривать сам с собой, как это случается с людьми, привыкшими к душевному одиночеству.

– Все еще палят, мерзавцы! Какое дело погубили! Какое великое дело!

И прислушивается зачем-то…

А из степной дали несутся на дорогу отзвуки ружейной пальбы: где-то кто-то в кого-то нескончаемо стреляет, хотя и белый день, а не темная ночь.

Дойдя до придорожной березовой молоди, пешеход остановился. Рукавом азяма размазал по лицу грязный пот и достал из брючного кармана старинные часы «варшавского золота» с тремя крышками. На одной из крышек было выгравировано: «Дорогому педагогу и наставнику Аристарху Евдокимовичу Козлову в день ангела от учащихся Томского высшего начального училища».

– Полдень, – вслух констатировал пешеход, – пожалуй, и отдохнуть можно и покурить… Черт! Ну и парит! А в небе – ни тучки, ни облачка…

Он спрятал часы и, вытащив из другого кармана фляжку, наполненную мутноватой водой, сделал несколько экономных глотков… Вода была теплой. Присел на дорожную бровку под кустиком и начал было свертывать цигарку, но тут же вскочил, вглядываясь в сгусток пыли за далеким дорожным поворотом.

– Едет кто-то… Совдепский недобиток или разъезд этих болванов? Впрочем, и то и другое здесь вряд ли… Слишком близко от города уже… А красные? Красные только со стороны города… Нет, кто-то приватный… в ходке.

Попутная упряжка была находкой: в уезде бушевало пламя антисоветского Колыванского восстания… Не то время, чтобы достать подводу.

Вскачь шпарит! Комиссаришка какой-нибудь в город спасается… Что ж, попробовать?

Он встал посреди дороги и поднял обе руки вверх. Упряжка с галопа перешла на рысь и остановилась.

– Чего тебе? – крикнул возница, рослый цыганистый парень, столь густо покрытый пылью, что белки глаз и зубы сверкали, словно у негра.

Усатый успел заметить, что парень потянул к себе из нередка обрез-берданку, и вдруг радостно воскликнул:

– Афанасий! Селянин! Ты ли это, дружище?!

Цыганистый метнул бердан обратно под козлы, и не то чтобы обрадовался, а приятно удивился:

– Лександр Степаныч? Гляди-ка. И впрямь – ты! А усы-то отрастил! Не враз и признаешь…

– В город, Афоня?

– Такая планида мне нынче, Лександра Степаныч… Больше некуда…

– Прихватишь попутно?

– Спрашиваешь! Вались в ходок.

Пешеход вскочил в плетушку ходка, парень гаркнул породистому рысаку игреней масти: «Ходу, Буран!» И упряжка окуталась облаком пыли.

Так случайно свела судьба на колыванском тракте давних знакомцев: знаменитого по Томской губернии конокрада Афоньку Селянина с бывшим начальником уездной колчаковской милиции Александром Степановичем Галаганом.

– Ты сейчас из Колывани, Афанасий? – перебивая топот копыт, осведомился Галаган.

– Из ее. А вы?

– Тут… в округе побывал. Значит, воюете с советской властью?

– Собираются, Лександр Степаныч…

– А палят в кого? В своих коммунистов?

– Своих уже побили. От радости палят – в белый свет, что в копеечку… пьяные.

– Так… Резвятся, следовательно… А ты почему не резвишься? Воевать с советской властью не хочешь?

Конокрад хитро подмигнул:

– Мне недосуг, Лександр Степаныч.

– Все воруешь? А как при советской власти-то… получается? У них ведь строгости: Чека взяток не берет… Впрочем, по лошадке этой вижу, что получается у тебя и при совдепии.

Селянину такой разговор не понравился. Пустив рысака шагом, склеил самокрутку, осведомился ядовито:

– А вы, Лександр Степаныч, все бродяжите? От есерской шатии?

– Гм! Почем ты знаешь, что я бродяжу?

– Слухом земля полнится. Знаю. И о том знаю, что вы по весне в Колывань приезжали – сбивать наших мужиков в свою есерскую веру… Да не вышло у вас. Рассказывали мне, что наши ваших поперли…

– Кто рассказывал?

– Васька Жданов, прасол. Он – член штаба…

Попятились колыванские купчишки… Они ить что желают, Лександр Степаныч? Они желают так: пущай советская власть… только – ихняя. Штобы без бедноты, без разверстки, без комиссаров и без коммунистов-большевиков. А есеры…

Галаган рассмеялся.

– Стал и ты разбираться в политике, Афоня! А сам за кого? За советских с большевиками, за «советскую без комиссаров» или за народную власть с выборами от всех сословий?

Афоня ответил сумрачно:

– А мне, вообще, эти думки, Лександр Степаныч, без надобности… Своих дел хватает по горло…

– Опять тюрьмой попахивает, деляга?

– Так ведь не нами сказано: «От тюрьмы да от сумы не отказывайся».

В беспокойной и полной случайностей Афонькиной жизни тюрьма и воля всегда шли, как говорят моряки, на параллельных курсах». Сперва Афоньку арестовывали чины департамента полиции. И сам того не ведая, Селянин обзавелся регистрационно-дактилоскопической картой, составленной Томским сыскным отделением. В карточке были две фотографии – фас и профиль, указание о том, что Селянин вероисповедования православного и происходит из податного крестьянского сословия, что ему в девятьсот шестнадцатом году сравнялось двадцать шесть лет и что он не обучен грамоте даже в объеме «аз-буки-веди».

Далее следовало множество дат и сообщений такого рода: «Задержан с мерином семилетним, масти карей, левое ухо порото. Освобожден за ненахождением владельца», «Арестован с жеребцом на базаре. Жеребец племенной, кровный. Масти вороной, тавренный буквой «П». Хозяина не нашли. Освобожден до выяснения»; «Привлекался к следствию по ст. Уложен. о наказан. уголовн.»; «Доставлен с отобранным бесхозным конем из Павлодара. Обои ухи пороты, масти рыжей. Объявление о розыске владельца сделано. Подозреваемый освобожден».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.