Случай в переулке

Волков Сергей Владимирович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Сергей Волков

Случай в переулке

Quod praeterit, effluxit.

Что прошло, того уже нет (лат)

Цицерон

У нас в Цюрихе редко происходят убийства. Видно, так расположились звезды над нашим тихим и спокойным городом.

А уж в нашем переулке ничего похоже вообще никогда не случалось. Но однажды мы все едва не стали свидетелями настоящей драмы. Впрочем, расскажу обо всем по порядку…

Я люблю смотреть на звезды вечером, когда они только-только появляются над рафинадными пиками Больших Альп.

Воздух, струистый, как газовый шарф.

Небо укутал серебряной тенью.

Музыка сфер – миллионы бесчисленных арф —

Нам наиграют мелодию сна и забвенья…

Вы удивлены? Вы всегда думали, что альпийская горная собака не в состоянии написать хотя бы одно четверостишье? Ну, значит я вас приятно разочаровал!

Сказать по правде, я не совсем альпийская горная собака. Эти мохнатые овцепасы слишком легковесны и низковаты в холке, хотя и бегают довольно быстро. Я же – настоящий стопятидесятифунтовый бернский зенненхунд, господа! И прошу это учитывать, да…

Но вернемся к звездам. В тот вечер, когда я впервые заметил Господина-с-бородкой, звезд не было вовсе. Западный ветер пригнал тяжелые сырые тучи, погода испортилась, и мой хозяин герр Мозель затворил окно на террасе – у него больная спина и ему противопоказана сырость.

Я лежал на крыльце нашего дома, что и по сей день стоит себе все там же, в старинном цюрихском квартале Нидердорф. Голова моя покоилась на передних лапах, а уже не молодые кости грел лохматый коврик.

Господина-с-бородкой я заметил, едва только он появился в конце улицы. Невысокого роста, с тростью, в шляпе и при галстуке, он произвел на меня хорошее впечатление и своим внешним видом, и обходительными манерами, и запахом, – а пахло от него сахаром, новыми кожаными подметками и немного лошадью.

Проходя мимо нашего крыльца, он, как и подобает джентльмену, легонько присвистнул, подмигнул мне своим живым, хитрым глазом, чмокнул губами и бросил мятный сухарик.

Понятное дело, в ответ я, как и положено настоящему зенненхунду, рыкнул, обнажив клыки, однако, едва Господин-с-бородкой исчез за дверью своего дома, оказавшегося наискосок от нашего, лапой подгреб сухарик поближе и съел этот заслуженный трофей с превеликим удовольствием.

На следующий день к Господину-с-бородкой приехала его жена, несколько сутулая фрау с усталым лицом, которую он на французский манер называл «Надин», и мать, женщина чопорная и упрямая.

От них пахло по разному. Жена Господина-с-бородкой явно имела проблемы со здоровьем и занималась бумажной работой – чернилами от нее так и разило, а тонкие худые пальцы все были в пятнах.

Мать, напротив, имела прекрасное здоровье, и пахла так, как всегда пахнут женщины такого сорта – ванилью, жимолостью и ивовой розгой, вымоченной в соляном растворе.

Господин-с-бородкой вскоре обжился в нашем переулке, свел знакомство с соседями, и даже мой хозяин, старый герр Мозель, привечал его, хотя и слыл известным мизантропом.

Впервые Двое-без-сапог появились в поле моего зрения утром в пятницу. Они возникли возле дома Господина-с-бородкой, точно черти из табакерки. Возникли – и отошли в сторонку, негромко, но оживленно переговариваясь.

Я потянул носом воздух, и шерсть у меня на загривке встала ежиком.

Дело в том, что я не люблю полицейских. От них пахнет скверно – прелой свиной кожей, ружейным маслом, порохом и железом. Но еще больше я не люблю людей, которые пахнут, как полицейские, однако таковыми не являются, одеваясь в штатское платье.

Людьми именно такого сорта оказались Двое-без-сапог. Почему без сапог? Не знаю, это их дело. Но пахли они так, словно у них на ногах были смазанные дегтем высокие армейские сапоги на толстой подошве.

Потоптавшись возле дома Господина-с-бородкой, Двое-без-сапог ушли, но недалеко. Один спрятался за старый дуб на углу, достал блокнот и принялся что-то записывать, а второй присел на скамейку возле дома фрау Циммель и со скучающим видом развернул газеты.

Мальчишек я заметил немного погодя. Их тоже было двое. Двое симпатичных белобрысых шалопаев, почему-то в явно великоватых им котелках, и с биноклем.

Подняв одно ухо, я прислушался к их разговору, но понял немногое. Мальчики называли друг друга на английский манер, причем один из них чаще именовал другого «мой милый Уотсон», а тот обращался к своему приятелю не иначе как «мистер Холмс».

Очень скоро я понял, что мальчики играют в слежку, и следят они за Двумя-без-сапог. Устроившись за заборчиком, отделявшим проезжую часть нашего переулка от тротуара, «милый Уотсон» и «мистер Холмс» хихикали и передавали друг другу бинокль.

Минуло двенадцать часов дня. Господин-с-бородкой вышел из дому и не спеша отправился куда-то в сторону площади Бель-вю. Тут же к нему приклеился один из Двоих-без-сапог, а оставшийся, тот, что с блокнотом, продолжил наблюдать за домом.

Мальчики тоже разделились. «Мистер Холмс» ушел, «милый Уотсон» остался.

Время неумолимо шло к ужину. Герр Мозель на террасе вслух шепотом читал «Посмертные записки Пиквикского клуба», я валялся у его ног и одним глазом поглядывал – как там оставшийся безсапожник и мальчишка?

И тот, и другой стоически пребывали на своих местах.

Уже вечерело, когда Господин-с-бородкой, волоча за собой хвост из следящих, вернулся домой. «Мистер Холмс», отцепившись от своего «объекта», воссоединился с «милым Уотсоном», и мальчики долго и тревожно о чем-то шушукались.

Двое-без-сапог, напротив, перебросились лишь парой слов – и разошлись на прежние наблюдательные позиции.

Я вышел на крыльцо и лег, ожидая появления звезд над Альпами. Ни при каких обстоятельствах я не намерен был упускать это дивное зрелище.

Неожиданно небо заволокла сизая густая мгла. Ощутимо повеяло холодом. В нашей горной стране такие капризы погоды – дело обычное, и никого ими не удивишь, но я все же расстроился – во-первых, потому что не увижу звезд, а во-вторых, из-за мальчиков. Им, одетым в легкие рубашки и короткие штанишки, явно придется несладко сидеть на голых камнях.

Герр Мозель, потрепав меня по загривку, ушел в дом и зажег лампу. В окнах наискосок, у Господина-с-Бородкой, тоже загорелся свет.

Двое-без-сапог сошлись вместе в густой тени, отбрасываемой афишной тумбой, и принялись деловито бурчат о чем-то. Я напряг слух, но уловил лишь обрывки фраз.

Зато я ясно почуял запах железа, пороха и ружейного масла. Но это было еще полбеды. Вскоре порыв ветра донес до меня кислый запах страха. Люди пахнут так лишь в одном случае – когда собираются совершить убийство…

К этому времени окончательно стемнело. В доме Господина-с-бородкой погасли все окна, кроме одного. В нашем переулке вообще рано ложатся спать, особенно в непогоду. Вскоре лишь одинокий газовый фонарь у дома фрау Циммель рассеивал мрак, а все остальное погрузилось в сонную тьму.

Мальчики за каменным заборчиком сидели тихо, как мышки. Двое-без-сапог сердито и довольно громко ругались, выясняя, кто пойдет первым.

Наконец, из-за тумбы выскользнула темная фигура с револьвером в руке. Запах страха от нее шел такой сильный, что я помотал головой и чихнул, пытаясь хоть как-то прочистить нос.

Вторая фигура проследовала за первой, и замерла у стены дома. Первая тем временем поднялась на крыльцо.

Вдруг и «мистер Холмс», и «милый Уотсон», вскочив на ноги, завопили истошными голосами: «Полиция! Полиция!», и бросились со всех ног бежать прочь из нашего переулка!

Я не осуждаю этих мальчиков. В конце концов, они сделали лучшее из того, что могли. Если бы им взбрело в голову набросится на Двоих-без-сапог, они могли бы погибнуть. Если бы они ушли тихо, то погиб бы Господин-с-бородкой и его женщины.

Как всякая уважающая себя собака, лежащая на пороге собственного дома, я поднял голову и несколько раз гавкнул. Я зенненхунд, в мою пасть целиком помещается десятифунтовый кролик, поэтому лаю я громко. Очень громко.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.