Блокада. Запах смерти

Сухаренко Алексей Иванович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Блокада. Запах смерти (Сухаренко Алексей)

Часть первая

Запах смерти

Июнь 1941 года подходил к концу. Месяц был очень теплым, но жара не радовала горожан, не звала за город к прохладе водоемов на семейные пикники. В общественной атмосфере чувствовался какой-то негласный запрет на радость, по крайней мере, на ее публичное проявление. Да и кто бы рискнул показать свое счастливое состояние, даже имея на это все основания, на фоне тяжелейшего положения на западном фронте? Рабоче-крестьянская Красная Армия отступала под натиском фашистской армады, сдавая один населенный пункт за другим. Даже школьные выпускные вечера больше становились похожи на торжественные комсомольские собрания, которые в своем большинстве проходили как проводы мальчишек добровольцами на фронт. Улыбающиеся люди воспринимались с удвоенной подозрительностью и непониманием. Растерянность и страх перед неизвестностью – вот те основные чувства, которыми было пронизано все советское общество. Или почти все, поскольку, конечно, было немало бравады, особенно среди молодых людей, испытывавших неподдельный интерес к происходящему как к некому историческому рубежу, за которым они могут покрыть себя неувядаемой воинской славой, как когда-то их кумиры – герои Гражданской войны. Но таких было мало. Перед агитационными плакатами «Ты записался добровольцем?» редко задерживались мужчины призывного возраста. Видимо, потому, что красноармеец с гневным, обличительным лицом неизменно указывал пальцем на любого остановившегося перед ним. И человек начинал себя считать в чем-то виноватым перед Советской Родиной, перед теми, кто погибал на фронте в тщетных попытках остановить врага, перед членами их семей. Ему становилось стыдно. Как правило, подлежащие призыву на военную службу в начале разговора старались не смотреть прямо в глаза собеседникам и почти всегда заканчивали беседу словами: «Вот и мне скоро на фронт…» И только после этой фразы мужчины поднимали взгляд, и в глазах у них читалось облегчение. Те же, чьи родственники уже находились на фронте, отличались от остальных более прямым и открытым взглядом, в котором, впрочем, угадывалась заметная тревога за своих близких.

Ивана Ефимовича Зарецкого по кличке Ванька Зарецкий или Цыган разбудил голос Левитана. Ванька прислушался. Трагический голос диктора извещал о тяжелом положении советских войск на Ленинградском фронте. Немцы вплотную подбирались к городу, преодолевая нечеловеческое сопротивление Красной Армии. У Ивана было двоякое чувство. С одной стороны, как у любого деклассированного элемента, его переполняло злорадство. Победы немецкой армии он воспринимал как пинок под зад Советам и, прежде всего, его ярчайшим представителям: милиции, госбезопасности, комиссарам и иным активистам, то есть тем, кто всю жизнь не давал Ваньке спокойно жить, начиная с беспризорного детства. Но с другой стороны, его беспокоила затянувшаяся беспомощность хваленой Красной Армии – «самой сильной армии мира».

«Стрелки ворошиловские… Только и могут стрелять в затылок, – завертелось в его голове. – Где этот усатый хрен? Как там его… Буденный! Где его конная армия?!»

Чтобы унять беспокойство, Ванька раскурил старую лагерную трубку. Цыган в свои двадцать восемь лет был одним из уважаемых ленинградских воров. Этим он был обязан лихой воровской карьере, насчитывающей две судимости за карманные кражи, побег из лагеря и целый ряд квартирных погромов, за которые он отбыл шестилетний срок, так и не выдав в НКВД своих подельников. Под одеялом на кровати рядом с ним заворочалась Софочка Вайнштейн, дочь врага народа и бывшего профессора юриспруденции, а в настоящее время проститутка и сожительница вора-рецидивиста Ваньки Зарецкого.

Цыган познакомился с профессорской дочкой на Кузнечном рынке на следующий день после возвращения из лагеря. В рыночном закусочном павильоне, облюбованном местным криминалом, он встретил своих бывших подельников по квартирным погромам – Людвига Нецецкого по кличке Дед и Федора Гордеева по кличке Федуля. Воры встретили Цыгана с нескрываемой радостью. Сорокапятилетний Федуля, мужчина под два метра ростом, с нечеловеческой силой в руках, чуть не сломал Ваньке ребра медвежьими объятиями. Дед вел себя чуть сдержанней, как и положено вору, державшему в подчинении практически весь преступный мир города, но и он отдал должное воровскому корешу, не сдавшему его легавым. Вместе с ворами за столиком сидели и их подруги, на одну из которых Цыган сразу обратил внимание.

– Вот, познакомьтесь, девочки: самый фартовый петроградский парень – Ваня Зарецкий, – представил Дед вновь прибывшего.

– Наконец-то молоденький кавалер, – игриво улыбнулась ярко накрашенная, полная рыжая дама лет тридцати пяти, протянув ручку для знакомства. – Зиночка.

– Софья, – представилась девушка, удостоив Цыгана коротким, но внимательным взглядом.

– Дочка моего адвоката Льва Иосифовича Вайнштейна, который меня отмазал лет восемь назад от грабежа ювелирки, – кивнул на нее Дед.

Цыган помнил то дело и пожилого адвоката, на редкость смелого еврея, от дотошности которого выли и агенты уголовного розыска, и следователи.

– Бедный, бедный Лев Иосифович… – сделал огорченное лицо Нецецкий. – Надо его помянуть, раз уж к слову пришелся.

– Не смейте моего отца хоронить! – вспыхнула злостью девушка. – Я же говорила – «десять лет лагерей».

– Знаем мы эти червонцы, – зло усмехнулся Дед, наливая водку в стаканы. Но тему сменил: – За тебя, Ванечка! С прибытием!

К Деду то и дело подваливала местная шпана – то передавала вору пачки мятых денежных банкнот, то ювелирные изделия и часы, то просто шепталась с ним, косо поглядывая на женщин и Цыгана. Все подходившие были молодые парни, которые шесть лет назад еще не помышляли о воровстве, и потому Ваньке не знакомые. Но Цыган понял: рыночные щипачи несут дань в воровской общак. Дед передавал полученное Федуле, который складывал все в старый кожаный портфель.

«Все как до моей посадки», – порадовался Цыган сохранению воровских традиций, вспомнив, как сам начинал воровскую жизнь с карманных краж. Немало денег и золотишка переносил и он, пока его не стали брать на крупные дела.

Но мысли о прошлом быстро ушли, так как при каждом взгляде на профессорскую дочку Цыган чувствовал: вот женщина, о встрече с которой он мечтал все шесть лет в Архангельском лагере. То ли от выпитого, то ли от охватившего его желания Ванька все меньше вслушивался в слова Деда и все чаще смотрел на Софью, пытаясь в ее взгляде понять свои шансы. Дед давно увидел неприкрытый интерес бывшего лагерника к девушке и с хитрой улыбочкой переглянулся с Федулей.

Зинка бесцеремонно, словно гордясь своим правом демонстрировать отсутствие культуры и женской скромности, позвала Софью «отлить». Та смущенно глянула на Цыгана, словно пытаясь сказать, что ей неудобно за подругу. Воры, наоборот, одобрительно засмеялись, почитая это за некий дамский флирт.

– Тебе, Ванька, сегодня не до дел. Надо отдохнуть от жизни у «хозяина» и стряхнуть лагерную пыль. – Дед подвинул стул поближе к Цыгану и достал из кожаного портмоне пачку денег, протянув Цыгану: – Оттянись недельку-другую.

– Благодарствую. – Цыган машинально принял деньги, думая о Софье.

– Чтобы тебе не таскаться по городу в поисках бабы, возьмешь Софью, – Дед с удовольствием следил за реакцией молодого вора, – вижу, что глянулась тебе девка. Что же, бери, хотя и от сердца отрываю. Я свои долги умею отдавать. У нее, кстати, и хата путевая в подвале на Лиговке, без соседей. Бывшая дворницкая.

Цыган хотел подробней расспросить о Софье, но в тот момент дамы вернулись. Софья, узнав о решении Деда, со злостью посмотрела на Цыгана, но перечить не стала.

– Опять меня обскакали… – обиженно надула губки Зинаида, которая сама надеялась провести с чернявым молодым вором бурную ночь. – Дед, ну почему самое сладкое мимо меня проносят?

– От сладкого толстеют, Зинка, – заржал Нецецкий.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.