Высокая макуша. Степан Агапов. Оборванная песня

Корнеев Алексей Никифорович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Высокая макуша. Степан Агапов. Оборванная песня (Корнеев Алексей)

ВЫСОКАЯ МАКУША

Взойдет ли красно солнышко:

Кого под тень принять?

Ударит ли погодушка:

Кто будет защищать?

А. Ф. Мерзляков

I

Словно диво-богатырь возвысился дуб, расправив могутные плечи да упершись ножищами-бревнами в землю. Буянным островом вздымается он над лесом, подняв, как царь морской, властелин пучины безбрежной, корону с трезубцем. Ниже плеч ему прапра…внуки, младшие дубы, и даже самые высокие, самые стройные из них не в силах подняться вровень с патриархом. Всем ветрам и бурям открыта его голова с поседевшими, иссеченными буйством ветроломов кудлами. Пеший ли пройдет, конный ли проскачет, птица ль мимо пролетит — всяк невольно обратит свой взор на чудо земное: откуда клялась такая силища?..

Падет на землю буря, глухая непогодь — и затуманится мрачной хмарью лес, загудит над ним злой ветровал, играючи раскачивая вершины деревьев, охлестывая их друг о друга. И тогда приходит час испытаний старому дубу: кто выше, кто смелее — тому первый, самый страшный удар.

Вздыбится испытанный в побоищах великан, задрожит под ним, оседая от тяжести, земля, и рев пойдет на всю округу от схватки двух сил. Противостоя натиску стихии, скрипят натужно сухожилия-корни, стучат и хлещут друг о друга большие и малые сучья, упругой дрожью охвачен весь монолитный ствол. Ревет, лютует буря, пытаясь свалить старика, отскакивает в бессилии, взмывая вверх, и снова кидается с диким гоготом и воем.

Смотрят на смертную схватку молодые неокрепшие деревья и радуются: спокойно им под сенью великана, грудью вставшего на их защиту. И в этом сражении двух встречных сил слышится им древняя, донесенная из глубины веков легенда.

Послушай и ты.

Давным-давно это было. Не век одни, а целых шесть.

Росли в ту пору в здешних, никем не трогаемых лесах дубы толщиною в три-четыре обхвата и с такими вершинами, что не всякая птица могла их достичь. Под одним из них даже темно было от густых раскидистых ветвей, и стоял он над оврагом, как богатырь на страже порубежья. Немолодым уже было это дерево, в то лето появился на нем последний и единственный желудь. Запрятанный в блестящую упругую скорлупу, цепко припаянный к чашечке на тонкой плодоножке, он нежился под летним солнцем, наливаясь соками жизни. Под ним шатром раскинулась крона, сквозь которую виделось дремучее уймище с оврагом, заросшим древостоем, заваленным сухоломом, с редкими тропами, по которым спускалось в тот овраг, к невидной из-за зарослей водотечи всякое зверье. День ото дня рос и полнился желудь, твердела, словно панцирь, его скорлупа, принимая смуглую от солнца окраску.

Наступила осень. Золотом осыпало березы, липы, клены. Алыми кострами запылали осины. Лишь дубы зеленели по-прежнему, словно не было им дела до наступивших холодов. Однако и с них начали падать желуди. Наш единственный, совсем уже созревший желудь тоже готов был сорваться на землю. Что бы с ним сталось тогда? Свинье дикой или мышке лесной достался бы он? Или пронырливая птица сойка отыскала бы его в траве, раздолбила, а то припрятала куда-нибудь под пень, в трещину коры про запас? Или сгнил бы он на сырой земле, открытый дождям и морозам?

Но судьба обошлась с нашим желудем милосердно. Случилось это в ясное предзакатье, когда солнце скользило лучами по вершинам деревьев, а овраги полнились прохладным сумраком. В этот час показались из-за деревьев невиданные в здешней глухомани двуногие существа — люди. Одежда на них порвана и перепачкана, в темных и красно-рыжих пятнах, многие перевязаны кое-как, хмуры и темны лицом. Видно, на тяжком деле были — не на празднике.

Спустись в овраг, люди жадно припали к студеной воде. Затем, суровые и усталые, молча принялись разводить костер. А когда насытились, прилегли на увядшую траву. Но вот один из них остановил свой взгляд на ветке дуба с единственным желудем. Покряхтывая, человек приподнялся и, устало шатаясь, направился к дубу. Рубаха на нем что кора задубелая, багровый шрам уродовал лицо, волосы на голове серебрились, будто траву осыпало инеем. Смотрел он печальными, глубоко запавшими глазами, в которых дрожали светлые капли. У человека было горе. На битву великую пошел он с тремя сыновьями, а вернулся один. И если бы не остались малые внуки, горе было бы и вовсе безысходное. И подумал человек: «Вот и у этого дуба желудь как последний сынок, не родить ему больше от старости. Посажу-ка его в землю, небось и вырастет, придет на смену старику. Не то до смерти ему, как и мне, сиротиной стоять». И протянул вверх длинную палку с острым наконечником, стараясь достать ею желудь. «Съест меня сейчас этот двуногий», — испугался тот. Не знал он, что человек был добрым, хоть и суровым с виду, — кого же красит испытание битвой да смертью?

Человек этот был кузнечных дел мастеровой, жил мирно и растил детву. Но вот позвал людей из ближних, из дальних посадов и весей, с полевых земель и залесных глухих уголков клич боевой, призывный. От Москвы-реки, от Кремля новокаменного летел этот клич по всем владениям, где расселились русичи. Ибо надвинулась тогда с половецких степей на Русскую землю туча черная, сила злая татарова, грозила пожечь и разорить все дочиста. И отозвались люди, оставили свои мирные дела, взявшись за оружие. Собралась вокруг Кремля московского сила великая, доселе неслыханная: «Кони ржут на Москве, звенит слава по всей земле русской, трубы трубят в Коломне, бубны бьют в Серпухове, стоят стяги у Дона великого».

Бурливыми потоками, как реки полноводные, двинулось русское воинство навстречу врагу. Колыхались над воинами, будто лес густой, копья и мечи, бердыши и сулицы, топоры и рогатины, горело солнце на островерхих шлемах и червленых щитах, на синих кольчугах и белых рубахах, на черном с золотом знамени великого князя Димитрия. Далеким эхом разносились по окрестным лесам походные звуки живого половодья. Ревели трубы и роги, прерывисто дребезжали варганы, вперебой заливались сопели, дуды, переладцы, взрывался хохот от скоморошьих шуток. Глухо стонала земля от топота многих тысяч коней и пеших воинов. Все живое содрогалось вокруг, как от предчувствия страшной грозы.

Среди тысяч людей шел и Федор-кузнец со своими сыновьями, такими же рослыми да крепкими, как он сам. В чистой холстинной рубахе, подпоясанной красной тесьмой, он нес на плече длинное копье с железным наконечником, похожим на ястребиный клюв, — самодельное свое оружие. «Так и подцепишь поганого татарина, как ястреб цыпленка», — шутили над ним воины. И, шутя да походя, прозвали его: Крюк да Крюк.

Гроза разразилась, несмотря на осень. Две встречные силы, две несметные лавины столкнулись на придонском поле, у Непрядвы-реки. «Затрещали копья каленые, зазвенели доспехи золоченые, застучали щиты червленые, загремели мечи булатные о шлемы хиновские…» Падали на землю, как под серпами колосья, люди и кони, «из утра до полудни» бились насмерть, сходясь стена на стену. Один одного храбрее стояли перед черной тучей русские воины. Пригодились Федору сила кузнецкая, длинное его копье с захватным острием. Он действовал без лишней суеты и так же размеренно, как бы работал в тесной кузенке, что стояла на краю его посада. Если не удавалось пронзить копьем налетевшего татарина, он ловко цеплял его крючковатым острием копья и со всею силой дергал к себе — с диким воплем летел татарин на землю, где добивали его сыновья да соседи.

Но все меньше становилось вокруг русских людей, дрогнули они под натиском несметной вражьей лавины и начали отходить — не бегством спасаясь, а лицом к лицу встречая смерть, отбиваясь из последних сил, падая и погибая не напрасно. И Федор с пораненной рукою, с рассеченным от уха до бороды лицом, страшный видом и ярый гневом, терял свои силы, даром что был кузнец. Далеко уже отошел с остатками воинов от первого, занятого рано поутру места, казалось, вот-вот сомнут, растопчут их охватившие со всех сторон татары. Да тут ударила откуда-то наша конная подмога, и с воем, с визгом кинулись вороги в бегство…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.