Студеные воды реки

Сукачев Вячеслав Викторович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Студеные воды реки (Сукачев Вячеслав) 1

— Глупости, — Федор Феофанович болезненно сморщился и тоскливо посмотрел в окно, — глупости все это. На дворе вон весна, воробьи с ума сходят, а мы в ум войти стараемся.

— Прости, Федор, ты это о чем? — Шумякин изумленно посмотрел на Федора Феофановича, — что-то я не совсем понимаю тебя. Здесь, можно сказать…

— А что тут понимать? — спокойно перебил Федор Феофанович, — весна, вот и все понимание. Кругом весна. В окно надо чаще смотреть.

И Шумякин, растерянно улыбнувшись, посмотрел в окно. Серое небо в прямоугольнике рамы показалось ему далеким и чужим. За этим серым светом чувствовался промозглый ветер с реки и неприятная влажность в ботинках. И больше ничего. Даже воробьев Шумякин не увидел.

Собственно, он мог бы и не ввязываться в эту историю. Чужая семья — потемки. Сейчас куда проще было бы свести все к шутке, поддаться идиотскому ходу мыслей Федора, и дело с концом. Но так Шумякин не умел. Всю свою жизнь он старался так не уметь и, как считал сам, к тридцати шести годам кое-чего в этом достиг. И поэтому, разочарованно отвернувшись от окна, он с твердой напористостью спросил:

— Так что же мне все-таки передать ей?

— А что хочешь, — Федор Феофанович посмотрел на Шумякина и улыбнулся. К уголкам глаз его сбежались морщинки, две маленькие ямочки образовались на щеках, а выражение лица сделалось беспомощным и наивным. И Шумякин, с особенной четкостью отметив все это, медленно поднялся со стула, небрежно сдвинул шапку на затылок и… тоже улыбнулся. И эта улыбка взбесила его.

— Вот что, — резко, сухим голосом, поскрипывая на согласных, сказал Шумякин, — с нею ты можешь и дальше дурака валять, но моей ноги у тебя больше не будет. Усвоил? И один совет на прощание: в нашем возрасте рискованно оригинальничать. В институте это тебе шло, но сейчас…

— Сема, ты пошел?

— Да!

— Ну и счастливо. Передавай привет Лизоньке.

А вот дверью Шумякин не хлопнул, на это его хватило.

2

…Фэ-фэ, так звали, его в институте, и просто Фэ звала она его. Но это позже. А в тот вечер они с Семеном Шумякиным только что вернулись с первой самостоятельной практики и за плечами у них было десять операций аппендицита на двоих. Весь мир для них казался белой операционной палатой, а все люди земли — пациентами в приемном покое. Они шли по городу, снисходительно терпеливые к этим пациентам, и деревья благоухали для них трехпроцентным йодистым раствором, и от этого запаха они видели жизнь прекрасной для себя. На перекрестках они любовались тем, как четко и плотно бьется пульс светофоров, и небрежно заглядывали в капилляры окон многоэтажных зданий. В общем движении и ритме большого города они угадывали ровное биение хорошо тренированного сердца.

А в городе был апрель. Прямо из-под ног снег уплывал по черному асфальту и свежепромытому оврагу к серому полю льда, что прикрывал собою студеные воды реки. Они свернули в парк и успели заметить, как в последний раз тяжело прошел на лыжах упорный физкультурник. А в самом начале лыжни стояла девушка в зеленой шапочке и держала в руках нейлоновую куртку физкультурника, который ушел на рекорд своего упорства. Девушка была Весной, обещающей превратиться в прекрасное Лето, и им опять повезло — они захватили ее на грани этого перехода.

— Он ушел навсегда? — спросил Семен и подтолкнул локтем Федора.

— Не мешайте, — девушка не отрывала взгляда от секундомера, размеренно стучавшего на ее розовой ладони.

— Мы вас полюбили с первого взгляда и не хотим терять, — Семен поставил свой чемоданчик на землю и вздохнул.

— Между прочим, он еще и боксер, — многообещающе сказала девушка и посмотрела на них, и потом уже почти не смотрела на секундомер.

Семен с тщательной напористостью вел разговор, словно годовалого щенка на тонком поводу, вел уверенно, с профессиональной небрежностью.

Лыжник затерялся в пространстве парка и весенних солнечных бликах и, как оказалось потом, в просторном сердце девчонки.

— Я вас еще найду, — пообещал на прощание Семен, — обязательно найду и отберу у лыжника.

Но нашел ее Федор, а еще точнее — она сама нашла его. Как-то на улице она поздоровалась с ним первая и остановилась, выжидающе заглядывая в глаза.

— Как боксер? — Он хотел спросить ее беспечно и весело, но спросил растерянно и приниженно как-то.

— Боксер! Какой боксер? Ах да, Борис. Он уехал. Да и при чем он здесь?

Действительно, он как-то не подумал об этом тогда. И они пошли. По сухому асфальту в уже зазеленевший парк, и смутно как-то, далеко в себе, он боялся быть похожим на физкультурника. Он боялся лыжни и секундомера в ее руке, который бы безжалостно отсчитал и его время.

3

— Фэ, ты любишь меня?

— Да, конечно.

— Почему же ты не хочешь меня поцеловать?

— Я хочу.

— Так поцелуй…

И они целовались на виду у всего города. Как и все влюбленные, они были эгоистами, и это им нравилось.

Федор добивал последний курс и мучился от сознания своей беспомощности. Ясно и настойчиво подступало чувство, что. он ничего не знает.

— Но ты же оперируешь, — говорила Лизонька, — что еще?

— Очень многое, — неопределенно отвечал он.

— Странный ты человек. Сейчас надо думать о дипломе и больше ни о чем.

Они уходили в парк, целовались, слушали природу, и он забывал на время о своих сомнениях. Они и действительно начинали казаться ему мелочными и никчемными. Так, от лукавого.

Поздно вечером он возвращался в общежитие и долго привыкал к молчаливому отчуждению Семена. На тумбочке Семена высилась гора книг, пепельница была до отказа забита окурками и скомканными черновиками.

— Ты еще ей не надоел? — усмехался Семен.

— Не знаю. Наверное, нет.

— А тебе что же, все равно?

— Знаешь, оказывается, Николай Иванович Пирогов извлекал камень из мочевого пузыря за две минуты. Ты можешь себе это представить?

— Вполне.

— Как же?

— Просто. Надо иметь опыт Пирогова.

— Нет… Надо быть Пироговым. Мне хочется все бросить к чертям.

— Так в чем же дело?

— Может быть, еще брошу.

— Странный ты человек, Фэ-фэ. Мудришь много. Оригинальничаешь. Ладно, не мешай, оригинальный отличник.

Федор долго бродил по комнате, вспоминал глаза Лизоньки, ее губы и ее голос, ее прикосновения и свой восторг.

4

Когда он получил диплом, они расписались и уехали в Красино, где предстояло начинать самостоятельную работу и совместную жизнь. И рядом начинал свою жизнь Семен. Втроем они отлично ладили, и так было до тех пор, пока Федор не повстречал одного старика, который ему почти ничего и не сказал.

Дело в том, что Федора давила какая-то сила, какой-то червячок-сверчок тоненько начинал посвистывать в душе, и под этот свист он хандрил. Тогда он бросал все и шел на берег реки, и сидел на каком-нибудь камне, и камни поменьше задумчиво бросал в воду. Он не мог осознать, чего хотелось его душе, почему затомилась она, и тем горше становилось ему. Работа? Нет, здесь все складывалось хорошо. Он имел чуткие руки и отзывчивое сердце — они выручали. И он уже делал операции, которые превышали районный уровень. Но дальше что?

— Эй, паря, — окликнул его старик, — почто рыбу-то каменьями пужашь?

Стоял он над Федором седенький, сухой, с синенькими промывами глаз, и на груди, на какой-то латаной-перелатаной ситцевой рубашонке, ослепительно сияла медаль.

— Простите, — Федор не мог отвести глаз от старика. Странный старик, какой-то неестественный. Боже ты мой, ну зачем ему эта медаль и на рубашонке этой, ну зачем? А глаза-то какие. Счастливые глаза. И как он умудрился сохранить это до таких лет?

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.