У реки

Сукачев Вячеслав Викторович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
У реки (Сукачев Вячеслав)

Тепло долго не наступало. Очевидно, лишь потому, что не было настоящего ветра. А задул ветер и сбил прошлогоднюю листву с дубняка, и все встало на свои места: теперь лес был совершенно обнаженным, готовым дать новую листву, и сразу же пришли теплые, солнечные дни.

Степану Назанову было чудно замечать, как из-под снега, среди желтой отрешенности прошлогодней травы, пробивается развеселая зелень. Вроде бы и с робостью тянется она к свету и теплу, но так упрямо и отчаянно, что Степан не рисковал без нужды сходить с тропинок, боясь растоптать эту молодую жизнь неловким шагом.

А когда трава пошла чуть бойчее и начал зацветать багульник, вскрылась ночью река. Степан этого момента ждал всю зиму, тщательно рассчитывал сроки и только самую малость промахнулся. Два дня назад двинулись забереги, но двинулись так нерешительно, что Степанова прорубь, с черным, утоптанным снегом вокруг, за два часа сместилась не более чем на сто пятьдесят шагов. И вот здесь-то он обмишурился, подумал что это еще не настоящая подвижка, а просто ветром сорвало несколько льдин и течением снесло к утесу. Собственно, так оно и было, а причиной раннего ледохода стал резкий подъем воды.

Заслышав ночью неясный шум, Степан Назанов бросился к окну, но ничего не разглядел: на улице было темно и ветрено, и только шум с каждой минутой становился все отчетливее.

Он быстро оделся и подходил уже к двери, когда из другой комнаты его сонно окликнула Наташа:

— Па, что, лед пошел?

— Пошел, — торопливо ответил Степан, — да ты спи, он и днем еще будет идти.

Степан вышел на улицу, и его разом охватило тем грохотом, который сдерживали стены дома. Река работала. С веселой методичностью, завидным упрямством и силой она исполняла свою самую тяжелую работу года. Трудно поднимая многотонные ледяные поля, упрямо ворочая постанывающие льдины, с музыкальным звоном рассыпающиеся на холодно искрящиеся кристаллы, река с привычным постоянством выходила из плена.

Назанов стоял на крутом берегу, с жадностью вдыхал холодный, сырой от близкой воды верховой ветер и понимающе слушал эту удивительную работу взбунтовавшейся реки. Но долго так стоять он не мог, ему хотелось каким-то образом принять участие в ледоходе, и он поспешно спустился к воде и длинным шестом принялся отталкивать застрявшие на отмели льдины. Он забыл застегнуть куртку, и ветер трепал ее полы, раза два в резиновые сапоги хлестнуло холодной водой, но Степан этого не замечал. Он словно и сам освобождался от чего-то и с каждой новой минутой чувствовал, как в нем просыпаются силы, от которых хотелось зажить новой, необыкновенной жизнью, быть счастливым и удачливым. Это чувство было для Назанова почти незнакомым, и он тихо дивился самому себе, с робкой иронией улыбаясь в бороду.

Он не сразу заметил Наташу, а увидев ее смешную фигуру в длинной до колен куртке, обрадовался и весело закричал:

— Во, поперло-то как! Это тебе похлеще ледокола будет.

Чуть позже они прямо на берегу развели костер, и в его отблесках проносились мимо красные льдины. Наташа сидела на большом камне, ссутулившись и положив голову на колени, и уже по одному ее печальному виду можно было определить, что она лишь недавно отметила свое шестнадцатилетие.

Степан Назанов немного успокоился, по все еще был непривычно суетлив и разговорчив. Собрав и свалив у костра большую кучу сушняка, он присел напротив дочери и впервые за эту ночь закурил. Папироса ярко вспыхивала, и от этого мгновенного света и от костра его лицо в мягком обрамлении русой бороды тоже было красным, огненным, с весело блистающими глазами. Когда сталкивались особенно большие ледяные поля и над рекой вставал низкий, глухой рокот, перемежаемый тихим звоном рассыпающихся льдин, напоминающим звон колокольчиков, Степан замирал и все повторял в тихом восторге:

— Во дает! Это ж какая сила! Какая силища-то прет!

Наташа все больше молчала в задумчивости и удивлялась необычному оживлению отца. Лишь однажды, когда на большой льдине проплыла мимо чья-то поломанная нарта, лежащая вверх полозьями, она грустно сказала:

— А потом эти нарты увидит еще кто-нибудь и не будет знать, что мы их первыми видели. А еще раньше на них кто-то ездил…

Лед шел два дня. А потом лишь редкие льдины показывались из-за крутой излучины и так же одиноко скрывались за утесом.

Все эти дни Степан Назанов был в постоянных хлопотах. От него пахло краской, дымом, смолой. Прострочив днище лодки длинными узкими полосами жести и окрасив его в голубой цвет, он перевернул лодку и занялся переустройством кубрика. Вся эта работа была ему в радость, хорошо ладилась и приносила настоящее удовольствие.

Утром Наташа уходила в школу и видела отца на берегу реки, когда возвращалась, он был все там же, возле лодки, и тогда она несла ему поесть. Он быстро и жадно глотал пищу, стряхивал крошки с бороды, изредка, смущаясь за свою радость, подмигивал Наташе и вновь принимался за дело.

За этими заботами Степан не замечал, как вечерами Наташа стала куда-то исчезать и появлялась дома лишь в двенадцатом часу ночи, взволнованная, уставшая, но еще долго сидела на крыльце, обратив к реке задумчивый взгляд. И лишь когда под вечер пришел леспромхозовский трактор — сталкивать на воду паром — и после веселой и тяжелой работы потребовалась закуска к небольшой выпивке по случаю, Назанов заметил отсутствие дочери. Он бы и теперь не придал этому значения, но тракторист, серьезный раздумчивый человек со странной фамилией Заверниволков, с осуждением сказал:

— Да их теперь разве доищешься. Зреют, как поганки, в одночасье. В голове одни бигуди да танцульки.

Назанов серьёзно огорчился. Проводив тракториста, он долго в одиночестве сидел за кухонным столом, совершенно не представляя, что ему теперь делать. Прошел было в свою комнату и присел на диван, служивший ему вместо кровати, но ему не сиделось. На кухне он принялся тщательно перемывать посуду, подмел пол и принес дров к печке на утро. Но успокоения не было, и он вышел на улицу. Закурил и прислушался. Какой-то неясный шум доносился из леса. Степан долго силился понять причину этого шороха, но так и не смог. И вдруг он услышал голос Наташи.

— У нас свет горит, — говорила она совершенно незнакомым Назанову голосом, — отец, наверное, не спит.

— Чудной у тебя отец, — послышался ломкий басок, слегка покровительственный и небрежный, — в деревне о нем разное говорят.

— Он славный, — тихо ответила Наташа, — только неудачник. Подожди, ты слышишь этот шум?

Назанов невольно замер и насторожился, хорошо представляя, как теперь Наташа напряглась и узко сощурились ее глубокие, черные глаза.

— Что, какой шум? — удивлялся басок. — Я ничего не слышу.

— Да подожди ты, послушай… Теперь слышишь? Это почки лопаются. В лесу почки лопаются. Вот увидишь, завтра листья будут.

— Ты завтра-то в клуб придешь? — басок стал неуверенным и напряженным.

— Каждый день-то! Зачем?

— Увидеться охота.

— Так мы в школе увидимся.

— Ну, то в школе. Там разве встреча… И поговорить не дадут. А ты скоро уедешь?

— Не знаю, Саша, — впервые назвала Наташа собеседника по имени, и ее голос стал грустным, по-женски рассудительным, чему опять немало подивился Назанов. — Не хочется. Мне здесь лучше… А тебя дома не хватятся?

— Мне что, я отбрешусь, — уверенно сказал Саша, — а вот тебя отец не ругает?

— Меня?! — удивилась Наташа, и так она это сказала, что Назанов бочком, по-мальчишески юркнул в дом и торопливо принялся раздеваться.

«Да она совсем взрослый человек, — размышлял в недоумении Назанов, тихо и мирно лежа на диване, — за одну зиму повзрослела. Ведь когда я ее осенью забирал, совсем еще девчушкой была, а теперь… Это как же так получается? И что теперь делать? Сообщить матери? Она еще в панику ударится, да и не поймет…»

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.