День поминовения

Баранская Наталья Владимировна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
День поминовения (Баранская Наталья)

КАНУН

Цветы и венки

Москва — солнечная, радостная, весенняя. Только прошел Первомай, еще не снято праздничное убранство: красные цветы, красные звезды, красные полотнища со словами призывов, белыми и золотыми буквами, портреты, гирлянды. Все это играет на ветру под солнцем. Ожидается, близок уже второй праздник, День Победы, и не просто День Победы, а двадцатипятилетие со дня окончания Великой Отечественной войны — 9 мая 1970 года.

На вокзалах столицы все больше людей с цветами и венками, они отправляются к местам боев, на могилы погибших. Идут, идут по перронам люди, плывут, плывут венки и цветы. Чем ближе знаменательный День, тем гуще цветочный поток. Венки из веток туи, красной гвоздики и белых нарциссов, венки из бумажных пестрых цветов, металлические венки, позванивающие тонкими пальмовыми ветками и листьями лавра, и живые цветы, цветы, больше всего весенние — красные тюльпаны, белые и желтые нарциссы.

Приближается торжественный день, радостный и печальный, день избавления и день поминовения — праздник и траур вместе.

Много лет прошло, прежде чем этот день стал днем памяти, и не просто памяти, а обрядом памяти — Днем поминовения. Скорбь по умершим была отмечена минутой молчания, а затем появилась могила, куда можно принести свою печаль, свои цветы, если ты не знаешь, где могила близкого тебе человека. Неизвестный солдат — может, твой, может, мой сын, брат или муж,— равно всем родной и близкий. До этих минут общей памяти, всеобщего горя каждый нес свой траур в одиночку, и плакали в одиночку, по ночам.

Навещать девятого мая могилы погибших, приносить им венки, цветы стало обычаем, получило в народе название — “возложение”. Возложение венков на могилы воинов: родных, друзей, товарищей-однополчан.

На лентах, пока спрятанных, чтобы сберечь хрупкую краску, надписи золотом и серебром:

“Буду помнить тебя всегда”,

“Мужественным воинам, отстоявшим наш город”,

“Братьям-товарищам от оставшихся в живых”,

“Любимой нашей маме от детей и внуков”.

День возложения венков, день памяти, день поминовения.

Никто не забыт, ничто не забыто.

Медленное торжественное шествие. Идут женщины, идут ветераны — седые головы, ордена и медали на груди, едут к местам знакомым и уже неузнаваемым смертных боев, где они чудом уцелели. Живые едут к мертвым.

Мелькают в толпе и юные лица — веселые, быстроглазые, им все любопытно, они здесь впервые. Внуки едут к дедам.

Среди множества поездов, уходящих в эти дни из столицы на юг, запад, северо-запад, отходит и наш. Он идет к западным краям страны, к местам боев, к солдатским могилам. И неважно, куда именно и через какие станции идет. С ним едут женщины,— вдовы едут на могилы мужей. Для них этот поезд, и он будет идти столько времени, сколько нужно, чтобы они могли —

вспоминать,

рассказывать,

говорить о войне, о смерти,

плакать об утраченном, радоваться тому, что у них есть.

Мужчина с микрофоном в руках, корреспондент радио, подходит к небольшой группе женщин. Возможно, готовит репортаж о Дне Победы.

— Скажите, пожалуйста, о себе несколько слов: кто вы? Куда едете? Ваше имя?

— Мария Николаевна Пылаева. Еду на могилу к мужу. Я реставратор старинных книг. Да, еще работаю. Провожают внуки, оба школьники, в десятом. Нет, не близнецы — один от сына, другой от дочери.

— Матушкина, Аксинья Кузьминична. Тоже на могилку, к мужу, да-да. Колхозница, крестьянка я. Мы орловские. А как же, провожают, вон стоят: дочь — знатный пивовар, зять — механик, а парень — мой внук, идет в армию. Остальные в Орле. Работаю, пока силы есть.

— Фогель Лора Яковлевна. Литературный работник, редактор, а в прошлом журналист. Провожают? Нет, зачем. Ах нет, простите,— провожают. Дочь. Вон стоит худенькая женщина. Еду к могилам, хотя не знаю...

— Нонна Романовна Корнева, врач, хирург. Еду на могилу мужа, военврача. Вот эти двое — сын и дочь, а внуки остались дома.

— Казанцева я, Федосья Никитична. Сына еду проведывать. Могилку указали школьники, спасибо им. Кто я? Да теперя — никто. Бабушка и бабушка. Из крестьян мы, алтайские. Зять провожает, добрый человек.

— Ганна, Анна Петровна. Фамилия Махоткина, а по первому мужу — Коваль. Иван Коваль. Мы з Великих Сорочинцив. Теперь я полтавская, роблю на трикотажке. К Ивану еду, а где он, не знаю. Искать еду. Никто не провожает.

— Лизавета Тимофеевна, фамилия Пичужина. Еду к мужу, сомневаюсь, доберусь ли. Далеко. Мы звенигородские. Дочери вон стоят — Тина и Липочка, а мальчик — это Алевтины сынок. Работаю помаленьку, я — швея-надомница.

— Всех ли я представил? Нет. Простите, куда же вы? Вижу глубокий траур, все черное. Красные гвоздики в руках. Что ж, не будем беспокоить.

На этом я с вами прощаюсь — доброго пути!

Не ждите здесь описания путешествия и мест, где похоронены мужья этих женщин. По местам боев везде и всюду могилы воинов — именные, безымянные, одиночные и братские, а есть и поля-могилы, где трактора все еще поднимают человеческие останки.

Человеческими костями усеяла война нашу землю.

Поезд пойдет медленно, и, пока он идет, женщины будут вспоминать пережитое в военные годы, и не только войну, но и то светлое и радостное, что война у них отняла. Вспомнят прощание, скитания свои, утрату и горе. Вспоминать несчастия, конечно, нелегко, но надо. Зачем? Как — “зачем”? Чтобы люди знали и кровь войны и ее слезы. Знали, что значит “пережить войну”. Рассказывать о тех страшных годах надо, чтобы дети наши и дети детей, каждое новое поколение почувствовали, что значит война, чем была эта война, самая страшная из всех бывших войн. И чтобы дети из далекой заокеанской страны могли понять: русские войны не хотят. Не могут хотеть.

Поезд дает гудок. Семеро женщин, нет, их восемь, садятся в вагон. Они еще не знакомы, они чужие, но чем-то уже и родные: пережитым, ожидаемым. Поезд трогается мягко, бережно.

А те, кто провожал наших путешественниц, пусть остаются дома. Они будут ожидать матерей, бабушек, а те будут знать, что из трудного своего путешествия вернутся домой, где их ждут тепло, участие и заботы, заботы, наполняющие всю жизнь.

Поезд незаметно набирает скорость. Проводницы, беленькая и черненькая, размещают цветы и венки в отделении, где влажно и прохладно, где растения не завянут. Хотят ли пассажиры чаю? Только что заварен — ароматный, крепкий. Кроме чаю, говорят девушки, есть соки плодов и ягод, настои целебных трав, собранных знающими людьми — ведунами и ведуньями, травниками в разных краях нашей родины — на лесных светлых полянах, в темных еловых лесах, меж папоротников и хвощей, на солнечных склонах холмов и сопок, в глухих таежных чащобах. Напитки эти успокаивают, исцеляют, дарят легкий и светлый сон, оживляют память.

Женщины удивляются, переспрашивают, но говорят: целебные напитки потом, позже, а сейчас, пожалуйста, чаю.

Аксинья Кузьминична захлопоталась, помогая проводницам разместить цветы и венки, потом подняла свой венок из бумажных роз наверх, разрумянилась, жарко стало, сняла платок, черный с алыми узорами, и села напротив Марии Николаевны, положив руки на колени — рабочие руки с широкими натруженными кистями, припухшими венами. Лицо миловидное, ясное. “В молодости была красива”,— думает Мария Николаевна, глядя на соседку.

Аксинья Кузьминична улыбается и говорит:

— Смолоду я была кра-а-сивая, ой какая.

Мария Николаевна отвечает улыбкой, соседка ей нравится — простодушная, хлопотливая, видно, душой спокойная.

В ней же самой все было тревожно и неспокойно, потому что она ехала на могилу мужа впервые. Почему так не скоро едет, она не могла объяснить. Она знала, где он похоронен, фронтовые товарищи написали, назвали село, указали место — возле церкви, описали могилу.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.