Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников том 2

Коллектив авторов

Размер шрифта
A-   A+
Описание книги

собственность Стелловского. Разумеется, хищник на это и рассчитывал.

Федор Михайлович в 1866 году поглощен был работою над романом

"Преступление и наказание" и хотел закончить его художественно. Где же было

ему, больному человеку, написать еще столько листов нового произведения?

Вернувшись осенью из Москвы, Федор Михайлович пришел в отчаяние от

невозможности в какие-нибудь полтора - два месяца выполнить условия

заключенного со Стелловский контракта. Друзья Федора Михайловича - А. Н.

11

Майков, А. П. Милюков, И. Г. Долгомостьев и другие, желая выручить его из

беды, предлагали ему составить план романа. Каждый из них взял бы на себя

часть романа, и втроем-вчетвером они успели бы кончить работу к сроку; Федору

же Михайловичу оставалось бы только проредактировать роман и сгладить

неизбежные при такой работе шероховатости. Федор Михайлович отказался от

этого предложения; он решил лучше уплатить неустойку или потерять

литературные права, чем подписать свое имя под чужим произведением {Об этом

А. П. Милюков упоминает в своих воспоминаниях ("Исторический вестник", 1881

г.) {5}.}. Тогда друзья стали советовать Федору Михайловичу обратиться к

помощи стенографа. А. П. Милюков припомнил, что ему знаком преподаватель

стенографии П. М. Ольхин, съездил к нему и попросил побывать у Федора

Михайловича, который хоть и сильно сомневался в успехе для него подобной

работы, тем не менее, ввиду близости срока, решился прибегнуть к помощи

стенографа.

Как ни мало я знала в то время людей, но образ действий Стелловского

меня чрезвычайно возмутил.

Подали чай, и Федор Михайлович принялся мне диктовать. Ему, видимо,

трудно было втянуться в работу: он часто останавливался, обдумывал, просил

прочесть продиктованное и через час объявил, что утомился и хочет отдохнуть.

Начался разговор, как и вчера. Федор Михайлович был встревожен и

переходил от одного сюжета к другому. Опять спросил, как меня зовут, и через

минуту забыл. Раза два предложил мне папиросу, хотя уже слышал, что я не

курю.

Я стала расспрашивать его о наших писателях, ион оживился. Отвечая на

мои вопросы, он как бы отвлекся от своих неотвязных дум и говорил спокойно, даже весело. Кое-что я запомнила из его тогдашнего разговора.

Некрасова Федор Михайлович считал другом своей юности и высоко

ставил его поэтический дар {6}. Майкова он любил не только как талантливого

поэта, но и как умнейшего и прекраснейшего из людей {7}. О Тургеневе

отзывался как о первостепенном таланте. Жалел лишь, что он, живя долго за

границей, стал меньше понимать Россию и русских людей {8}.

После небольшого отдыха мы вновь принялись за работу. Федор

Михайлович стал опять раздражаться и тревожиться: работа, видимо, ему не

удавалась. Объясняю это непривычкою диктовать свое произведение мало

знакомому лицу.

Около четырех часов я собралась уходить, обещая завтра к двенадцати

часам принести продиктованное. На прощанье Федор Михайлович вручил мне

стопку плотной почтовой бумаги с едва заметными линейками, на которой он

обычно писал, и указал, какие именно следует оставлять на ней поля.

<V>

Так началась и продолжалась наша работа. Я приходила к Федору

Михайловичу к двенадцати часам и оставалась до четырех. В течение этого

12

времени мы раза три диктовали по получасу и более, а между диктовками пили

чай и разговаривали. Я стала с радостью замечать, что Федор Михайлович

начинает привыкать к новому для него способу работы и с каждым моим

приходом становится спокойнее. Это сделалось особенно заметным с того

времени, когда, сосчитав, сколько моих исписанных страниц составляют одну

страницу издания Стелловского, я могла точно определить, сколько мы уже

успели продиктовать. Все прибавлявшееся количество страниц чрезвычайно

ободряло и радовало Федора Михайловича. Он часто меня спрашивал: "А сколько

страниц мы вчера написали? А сколько у нас в общем сделано? Как думаете,

кончим к сроку?"

Дружески со мной разговаривая, Федор Михайлович каждый день

раскрывал передо мною какую-нибудь печальную картину своей жизни. Глубокая

жалость невольно закрадывалась в мое сердце при его рассказах о тяжелых

обстоятельствах, из которых он, по-видимому, никогда не выходил, да и выйти не

мог. <...>

Федор Михайлович с каждым днем относился ко мне все сердечнее и

добрее. Он часто называл меня "голубчиком" (его любимое ласкательное

название), "доброй Анной Григорьевной", "милочкой", и я относила эти слова к

его снисходительности ко мне, как к молодой девушке, почти что девочке. Мне

так приятно было облегчать его труд и видеть, как мои уверения, что работа идет

успешно и что роман поспеет вовремя, радовали Федора Михайловича и

поднимали в нем дух. Я очень гордилась про себя, что не только помогаю в

работе любимому писателю, но и действую благотворно на его настроение. Все

это возвышало меня в собственных глазах.

Я перестала бояться "известного писателя" и говорила с ним свободно и

откровенно, как с дядей или старым другом. Я расспрашивала Федора

Михайловича о разных событиях его жизни, и он охотно удовлетворял мое

любопытство. Рассказывал подробно о своем восьмимесячном заключении в

Петропавловской крепости, о том, как переговаривался через стену стуками с

другими заключенными. Говорил о своей жизни в каторге, о преступниках,

одновременно с ним отбывавших свое наказание. Вспоминал о загранице, о своих

путешествиях и встречах; о московских родных {9}, которых очень любил.

Сообщил мне как-то, что был женат {10}, что жена его умерла три года тому

назад, и показал ее портрет. Он мне не понравился: покойная Достоевская, по его

словам, снималась тяжко больной, за год до смерти, и имела страшный, почти

мертвый вид. <...> Часто жаловался Федор Михайлович и на свои долги, безденежье и тяжелое материальное положение. В дальнейшем мне пришлось

даже быть свидетельницей его денежных затруднений {*}.

{* Как-то раз, придя заниматься, я заметила исчезновение одной из

прелестных китайских ваз, подаренных Федору Михайловичу его сибирскими

друзьями. Я спросила: "Неужели разбили вазу?" - "Нет, не разбили, - ответил

Федор Михайлович, - а отнесли в заклад. Экстренно понадобились двадцать пять

рублей, и пришлось вазу заложить". Дня через три та же участь постигла и другую

вазу.

13

В другой раз, кончив стенографировать и проходя через столовую, я

заметила на накрытом для обеда столе у прибора деревянную ложку и сказала, смеясь, провожавшему меня Федору Михайловичу: "А я знаю, что вы сегодня

будете есть гречневую кашу".
- "Из чего вы это заключаете?" - "Да глядя на

ложку. Ведь, говорят, гречневую кашу всего вкуснее есть деревянной ложкой".
-

"Ну и ошиблись: понадобились деньги, я и послал заложить серебряные. Но за

разрозненную дюжину дают гораздо меньше, чем за полную, пришлось отдать и

мою".

К своим денежным затруднениям Федор Михайлович всегда относился

чрезвычайно добродушно. (Прим. А. Г. Достоевской.)}

Все рассказы Федора Михайловича носили такой грустный характер, что

как-то раз я не выдержала и спросила:

- Зачем, Федор Михайлович, вы вспоминаете только об одних несчастиях?

Расскажите лучше, как вы были счастливы.

- Счастлив? Да счастья у меня еще не было, по крайней мере такого

счастья, о котором я постоянно мечтал. Я его жду. На днях я писал моему другу, барону Врангелю, что, несмотря на все постигшие меня горести, я все еще мечтаю

начать новую счастливую жизнь {11}.

Тяжело мне было <это> услышать! Странно казалось, что в его уже почти

старые годы этот талантливый и добрый человек не нашел еще желаемого им

счастья, а лишь мечтает о нем.

Как-то раз Федор Михайлович подробно рассказал мне, как сватался к

Анне Васильевне Корвин-Круковской {12}, как рад был, получив согласие этой

умной, доброй и талантливой девушки, и как грустно было ему вернуть ей слово, сознав, что при противоположных убеждениях их взаимное счастье невозможно.

Однажды, находясь в каком-то особенном тревожном настроении, Федор

Михайлович поведал мне, что стоит в настоящий момент на рубеже и что ему

представляются три пути: или поехать на Восток, в Константинополь и

Иерусалим, и, может быть, там навсегда остаться; или поехать за границу на

рулетку и погрузиться всею душою в так захватывающую его всегда игру; или, наконец, жениться во второй раз и искать счастья и радости в семье. Решение

этих вопросов, которые должны были коренным образом изменить его столь

неудачно сложившуюся жизнь, очень заботило Федора Михайловича, и он, видя

меня дружески к нему расположенной, спросил меня, что бы я ему посоветовала?

Признаюсь, его столь доверчивый вопрос меня очень затруднил, так как и

желание его ехать на Восток {Что у Федора Михайловича было серьезное

намерение поехать на Восток, о том свидетельствует найденное в его бумагах

рекомендательное письмо к А. С. Энгельгардту (представителю императорской

российской миссии в Константинополе), данное ему Е. П. Ковалевским,

тогдашним председателем Литературного фонда. Письмо помечено 3-м июня

186<3>. (Прим. А. Г. Достоевской.)} и желание стать игроком показались мне

неясными и как бы фантастическими; зная, что среди моих знакомых и родных

существуют счастливые семьи, я дала ему совет жениться вторично и найти в

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.