Книга нечестивых дел

Ньюмарк Элль

Размер шрифта
A-   A+
Описание книги

Глава I

Книга нечестивых дел

Меня зовут Лучано, просто Лучано. Я венецианец, теперь уже старый и словно цепью прикованный к своим воспоминаниям, — стараюсь осознать все, что со мной случилось, звено за звеном возвращаясь в прошлое.

Есть некое дело, относительно которого я обещал хранить молчание, но с тех пор, как принес клятву, времена изменились. На протяжении всей своей жизни я наблюдал появление человека из темноты веков. Великие мыслители отворили наши умы, а великие художники открыли нам глаза и сердца. Некоторые называют это Ренессансом — Возрождением — и время сие найдет отражение в далеком будущем благодаря чудесному изобретению печатного станка. Не исключено, что отныне молчание — плохая услуга распространению знаний. Наверное, маятник качнулся в другую сторону и настало время заговорить. Начну не торопясь, и имеющие уши да услышат.

Интрига зародилась в дни моей юности, когда я служил в Венеции учеником старшего повара дожа. Я заподозрил, что творится что-то неладное, когда дож пригласил к себе во дворец неотесанного крестьянина. Как водится среди слуг, я по освященной веками традиции занял свой пост за слегка приоткрытой дверью, ведущей в столовую из служебных помещений дворца. Оттуда было удобно наблюдать за сидящими вокруг стола мужчинами: дожем, главой светлейшей Венецианской республики, изящным, усыпанным драгоценностями человеком, и его гостем — диким paesano [1] с мозолистыми руками, грязью под ногтями и немытыми волосами, в знак почтения наспех смоченными водой и зачесанными назад.

Трапеза началась с прозрачного бульона из телячьей ноги, поданного в фарфоровых мисочках, настолько тонких, что, казалось, пламя свечей просвечивало сквозь них. Крестьянин застенчиво улыбнулся служанке и пробормотал:

— Спасибо, синьора. — Его грубый голос никак не вязался со смиренной манерой.

Женщина фыркнула на его глупость — что за нелепица благодарить служанку! — поклонилась дожу и вышла. А поравнявшись со мной на лестнице, пробормотала:

— Надеюсь, этот тупой contadino [2] порадуется даровому угощению. Дож задумал что-то нехорошее. — Она пожала плечами и отправилась на кухню за следующим блюдом.

Но, как оказалось, зря.

Крестьянин уставился в миску, словно какой-нибудь черкес на чайные листья. Я сам вышел из того же мира и легко мог понять его сомнения: дворец дожа не кухня с земляным полом — суп не заглатывают прямо из миски. Как же поступить?

Когда дож выбрал большую ложку из ряда изящных серебряных столовых приборов, он последовал его примеру. Убогий гость, подражая дожу, пытался бесшумно вкушать бульон с кончика ложки, но в гнилых зубах зияли дыры, и он с присвистом причмокивал. Покрытое щетиной лицо побагровело; наконец он сдался и положил ложку.

Дож сделал вид, что ничего не заметил. Правитель улыбнулся — при этом в глубине его рта блеснуло золото — и, щедро наполнив серебряный кубок «Вальполичеллой», красным вином с цветочным букетом и горьковато-сладким привкусом, из собственных виноградников, приглашающе кивнул.

— Прошу, синьор, — подал он кубок своему сотрапезнику поневоле.

Бедняга застенчиво улыбнулся и обхватил кубок широкими ладонями. Он старался пить медленно, беззвучно, и эта неловкая попытка вести себя по-благородному усилила воздействие вина. Непривычный к сложному букету, он осушил бокал залпом и громко причмокнул. Раскрасневшись от удовольствия, поставил пустую емкость на кружевную скатерть и повернулся поблагодарить господина, однако… Вот незадача!

Его лицо исказилось — улыбка превратилась в гримасу, лоб сморщился, словно имбирный корень. Он схватился за горло, задыхаясь, пытаясь втянуть воздух, а в глазах застыли недоумение и страх. Он свалился со своего расшитого стула и неуклюже ткнулся головой в турецкий ковер. Глаза остекленели, как у мертвеца.

Дож, хилый пожилой сифилитик, коснулся полотняной салфеткой уголков губ и поднял свою царственную особу с сиденья. Пытаясь удержаться на ногах, оперся испещренной старческими пятнами рукой на край стола, опустился рядом с трупом на колени и достал из складок одежды пузырек с янтарной жидкостью. Раскрыв мертвецу рот, он приложил пузырек к уже синеющим губам и осторожно влил эликсир.

Брезгливо бормоча, дож засунул палец в зловонный рот крестьянина и надавил на язык, чтобы жидкость проникла мертвому в глотку. Когда пузырек опустел, дож с видом человека, выполнившего небольшое, но неприятное дело, вытащил пахнущий лимоном платок, который всегда носил в рукаве, вытер ладони и, прижав платок к носу, глубоко вдохнул, явно довольный возможностью поставить наконец преграду исходившей от крестьянина вони.

Облаченный в тяжелую парчу, не отнимая платок от носа, дож вновь сел на стул, глядя на труп маленькими пытливыми глазками. Затем рассеянно поправил на голове замысловатую красную шапочку, и ее тупой конец поднялся вверх, напомнив указующий на Бога средний палец.

Глава II

Книга начал

Мертвый крестьянин был во дворец приглашен, а я, бездомный сирота, попал туда благодаря доброте своего наставника. Я всем обязан ему и остальным моим учителям. Без наставников человечество так и не вышло бы из темной, холодной, сырой пещеры; люди искали бы на себе вшей и ломали голову, как праотцу удалось развести легендарный огонь.

Я познакомился с маэстро в четырнадцать лет или пятнадцать, хотя откуда мне знать свой истинный возраст? Мне неизвестна дата моего рождения; впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Убийство крестьянина произошло в 1498 году от Рождества Христова — том самом, когда старший повар дожа увидел, как я украл с лотка гранат на острове Риальто, и избавил меня от нищенской жизни на улице.

Я хорошо помню тот увесистый гранат на своей ладони — в жесткой красной кожуре, набитый рядами сладких рубиновых зерен. Когда я взял его из груды других, то сразу представил упоительный хруст кожуры, облачко терпкого аромата и вкус брызнувшего на губы, стекающего по подбородку сока. Ах этот библейский плод с остроконечной пуповинкой — избранник богов и пища мертвых! Я прижал гранат к груди и побежал.

Но старший повар, встав на моем пути, схватил меня за ухо.

— Так не годится, парень! — Он отобрал мой гранат — да-да, я уже думал о нем как о своем — и вернул продавцу. Я растерялся и в то же время разозлился. Но прежде чем успел что-либо предпринять, он сказал: — Я покормлю тебя на кухне во дворце. Но прежде ты должен помыться.

Вот это да! Поесть во дворце дожа! За такое дело я бы вымыл всех вшивых беспризорных, всех гнойных прокаженных, всех больных проституток на беднейших задворках Венеции.

— Слушаюсь, синьор, — пробормотал я.

— Andiamo. [3] — Крепко схватив за ухо, он повел меня по Риальто.

Мы миновали пекаря, у которого я воровал хлеб, и тот удовлетворенно хмыкнул — наверняка решил, что меня наконец накажут. Прошли мимо торговца рыбой, где я совсем недавно стащил копченую форель, и он погрозил мне страшным острием здоровенного ножа. Пробрались сквозь толпу покупателей, и те косились на моего поводыря и кивали, словно хотели сказать: «Вот и отлично — один негодник попался!»

Такие же грязные и неопрятные типы, как я, подозрительно выглядывали из темных углов — если человека ведет по улице хорошо одетый господин, это для нищего либо очень хорошо, либо очень плохо. Меня может ждать бесплатная горячая еда, дарованная из милосердия, или жестокое наказание, уготованное для мальчишек, о которых ни единая душа не пожалеет. Я подмигивал своим друзьям, намекая на нежданное везение, но голод был гораздо сильнее уверенности в том, что меня покормят.

На заднем дворе дворца я разделся и вымылся грубым щелочным мылом в холодной воде. Пока я дрожал в деревянной ванне, повар обрил мне голову.

— Вшам не место на моей кухне, — сказал он.

— Как вам угодно, синьор. — Я не забыл, что он обещал мне еду.

Вспоминаю, какая меня охватила паника, когда я сидел голый и обритый в деревянной ванне и он тронул родимое пятно на моем лбу. Как-то слишком любовно провел по нему пальцем и дольше, чем нужно, задержал руку. Мне приходилось встречать мужчин, которым нравилась близость с мальчиками, и я не раз вырывался из их потных рук. И теперь резко откинул голову, испуганный, но готовый дать отпор. Я всмотрелся в его лицо, ища намек на хищность, которую научился распознавать на улице. Но ничего подобного не заметил — умные глаза спокойно смотрят на меня.

Повар убрал руку и деловито приказал:

— Скреби! За ушами и между пальцами ног. — Здесь же, во дворе, он сжег мою одежду и, затаптывая угли, приговаривал: — Фу, ну и грязь! — Затем дал мне чистые шерстяные панталоны и белую тунику из сурового полотна. Почувствовав на только что вымытом теле чистую одежду, я поежился от удовольствия, а он тем временем повел меня внутрь.

Пропитанная ароматом лавра и тимьяна дворцовая кухня располагала тремя очагами, достаточно большими, чтобы в каждый мог войти, не сгибаясь, взрослый мужчина. Повар приказал мне сесть на треногий деревянный табурет в углу и дал кусок желтого сыра и ломоть свежего хлеба с твердой корочкой. Давно мне не приходилось пробовать не объеденный крысами сыр без черных пятен плесени. Я сидел на табурете, склонившись бритой головой к еде, и быстро глотал. Марко постоянно меня учил: «Если тебя решили бесплатно покормить, ешь быстрее, пока не отобрали». Я набил полный рот, щеки раздулись, как дыни, я почти не мог жевать. Но пихал все больше и больше.

Повар тронул меня за плечо:

— Не торопись, парень. Всему свое время.

Проглотив все, что мне дали, я обвел глазами кухню — нельзя ли что-нибудь стащить перед уходом: лакомый кусок для моих друзей Марко и Доминго, ложку, которую можно продать за несколько медных монет, или луковицу, чтобы обменять на ломтик мяса. Но меня поразило, насколько на этой кухне все было слаженно. Дюжина одетых в безукоризненно белые куртки поваров работали с изяществом и удивительной точностью движений. Помещение гудело, как деловитый улей — чистое, хорошо проветренное и освещенное дневным светом, проникающим сквозь расположенные по обеим длинным стенам высокие окна. Проворные повара обступили разделочные столы, на которых высились груды овощей и в керамических плошках вымачивалось мясо в пряных рассолах.

1

Крестьянин ( ит.) — Здесь и далее примеч. пер.

2

Крестьянин, деревенщина (ит.)

3

Пойдем (ит.)

Интересное

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.