Тростниковая флейта: Первая книга стихов

Цыганков Александр

Размер шрифта
A-   A+
Описание книги

Лестница

Я лестницу приставил к небу

И оглянулся в тот же миг:

Возничий гнал свою квадригу

По полотну раскрытых книг,

А небеса роняли шорох

Ещё неокрылённых птиц

И зажигали звёздный порох

В пылу аттических зарниц.

Твои ли это удалые?

Да нет, как будто бы не те.

И солнечные пристяжные

Ползли в безгласной высоте.

Но расторопным звероловом

Вилась отеческая плеть,

Как будто голос шёл за словом —

Родиться или умереть.

7.1990

Поэт

Ступи на рукотворную тропу,

Взойди нерукотворною тропою —

Увидишь всё, что над и под тобою,

И солнце уподобится столпу.

Ах, как сладка борьба за каждый миг

Над облаком в лучах прямого света!

Вот ремесло, вот истина поэта —

Сражение невидимых квадриг.

Но если ты призванию не рад —

Вселенная ни в чём не виновата!

Её вода на привкус горьковата,

Зато кристалл – на тысячу карат…

Виновник! Ты идёшь всегда один,

Не зная цели, впрочем, как предела.

Твоя душа в Элизиум влетела

И сброшена обратно – ты один

На боевом слоне, как Ганнибал,

Вновь ищешь путь, но только слон – прозрачный,

Да ты и сам, как будто сын внебрачный,

Крадёшься в государственный астрал.

Куда тебе до утренней звезды —

Вдали не свет, а только призрак света!

Вот ремесло, вот истина поэта —

Кристалл внутри магической руды.

7.1994

Белый лист

Белый лист – утро на горных вершинах,

легконогий туман, сокровенный источник,

неизречённая мысль или контрольный билет,

первый подснежник в лесу, новый смолистый забор —

предвосхищенье граффити, первенец и альбинос…

Каждый из нас ощутил музыку белых полотен

или бесцветный испуг в профиле чёрного дня.

Белое солнце встаёт, и покрывается осень

пухом сгорающих птиц на острие ноября.

Сомнамбулический сон вывернет ночь наизнанку,

или напьются цветы матовой влаги белил —

это на улице снег,

это слова на граните,

это влюблённый Нарцисс

в зеркале из теорем.

11.1990

Метаморфозы

Это новый планктон заселяет моря и пустыни,

Поглощая в себя минеральную пыль облаков.

И кончается век, и становится крепче латыни

Закалённая речь в саблезубом огне языков.

Это ночью поют мириады зелёных амфибий!

Это горная цепь преломила драконий хребет.

Это море кипит на летучей неоновой рыбе,

И опять немотой переполнен последний поэт.

Раскалённая речь в лабиринтах возвышенной страсти

Растекается, как по лагунам реликтовый скот.

И кончается век, и ломается время на части,

И процеженный дождь возвращается на небосвод.

Но зачем это всё? Как всегда – никому не понятно!

Это новый кумир насаждает аркады аллей.

Это снова сады расцветают – и кто-то обратно

Проникает сюда и молчит у открытых дверей…

6.1994

Азия

Азия – серый камень, поросший мохом.

Под ним и хранится сосуд,

В котором лежат письмена.

Но только грядущее знает

Истину вечного Слова.

И позабытые люди

Все тропы к нему стерегут.

Горная Шория – 9.1989

Второе небо, или Синий пояс осенней радуги

И плыл корабль… И ночь плыла.

Катилась яблоком звезда

И млела чёрная вода,

И мгла горела добела,

Как будто хрупкая свеча,

Внезапно или сгоряча,

Зашлась и выбилась из сил,

Когда рассвет плодоносил

И тяжесть падала с плеча.

Сей удивительный прозор

Навеял мне достойный вид.

И хор полночных Аонид

Увлёк, сдвигая кругозор,

Поближе к центру бытия,

Да так, что выгнулась земля

Тугой еловой тетивой

И повела зелёный строй

От ноты «ми» до ноты «ля».

Как будто чёрная гора

Из родника струила свет,

И, воздух пробуя на цвет,

Я нёс на кончике пера,

Что видел взгляд: и под, и над…

И величавый листопад

Шуршал таинственным крылом,

И осень через бурелом

Сходила словно водопад.

И волны Леты или лет

Срывали с камня серый мох.

Дышал гранит, и каждый вздох

Вбирал языческий завет

Из глубины таёжных вод.

И время шло – как будто вброд,

Когда среди запретных сфер

Вставала сфера Орты-Чер,

И Ульгень правил небосвод.

То день всходил. И горный дух

В распадки гнал густой туман.

И пел неведомый шаман

Перед вершинами, на слух

Вершин сверяя голоса.

И звонко падала роса,

И бубен между синих гор

Вздыхал, вступая в разговор,

И эхо прятали леса

И поглощали в свой желток

Всю соль неясных миру слов.

И молчаливый зверолов

Входил в дымящийся поток

Лесной реки и ставил сеть,

И бил шаман в сырую медь,

И зверь выскакивал из нор,

И человек из рода Шор

Боготворил земную твердь.

Легко текла моя строка,

Журчал родник, и горный лёд

Хрустел, и двигался вперёд

Поток преданий, и река

Слова гранила, как клинок,

И, раскаляя водосток,

Бросала в ледяную печь

Ещё бесформенную речь,

Пока в печи горел восток.

И день играл с огнём и ввысь

По горным тропам восходил.

Шаман над бездной голосил,

И над землёй рычала рысь,

Вонзая когти в облака,

И кровь по лезвию клинка

Плыла, но отражал гранит

Уже единый алфавит

От века или на века.

А осень падала в излом

На голубой овал хребта,

И грозовая высота

Свинец сливала под углом

На полотно кривых зеркал,

И день пылал во весь накал

Ленивым пламенем в воде,

И пламя, словно на гвозде,

Качалось между чёрных скал.

Так в сон вступая наяву,

Я открывал волшебный мир,

И мой земной ориентир,

Как будто камень на плаву,

Кружил меня, и вслед за ним

Я шёл – пророк и пилигрим —

Среди неведомой страны

Другой, обратной стороны…

А впрочем, мир необозрим,

Как неделима высота.

И, проходя все восемь дуг,

Я на девятый полукруг

Тащил распялину креста,

Как будто думал побороть

Среди небес свою же плоть

И обрести в немой глуши

Простор для слова и души,

Кусок меняя на ломоть,

Как цепь долин на цепь хребтов.

Но здесь молчание – закон.

И, вторя ветру в унисон,

Я, словно шорец-зверолов,

Молился сразу трём богам,

Читая руны по слогам,

И что-то зная о Христе,

Немел уже на высоте,

Внимая небу и снегам.

Я видел бреющий полёт

Орла над выжженной грядой.

Он плыл, как знак, над головой.

Но нечет это или чёт?

Про то неведомо и мне.

И только пятна на Луне

Несли классический прилив.

И боль, и радость примирив,

Я растворялся в синеве.

И ток её метаморфоз

Плотнел в невидимой дали.

И все вершины от земли

Стремились вглубь, наперекос

Другим, но родственным мирам,

И, разделив их пополам,

Я принял образ или вид,

И хор далёких Аонид

Теперь звучал и здесь, и там.

А впереди заросший склон

Уже ронял глухую тень.

И как бы долог не был день,

Но солнце движется в наклон,

Беспечно или напролом,

И пропадает за углом…

Но предначертан вечный ход,

И календарный переход

Готовит новый перелом.

Бим-бим-бум-бом… В колокола

Ударил в башне звездочёт.

И, завершая перелёт,

Скрестились в небе два крыла.

И узел стягивал Эрлик

Вокруг горы, и шёл старик,

И мокрым веником камлал,

И свет во тьму переступал,

Как шёпот переходит в крик.

Лиловым сыпал листопад,

Перекрывая изумруд.

И возле культовых запруд

Стоял, не зная про распад,

На чёрном капище Тайгам —

Посол уже к другим богам.

Он небо слушал между крон,

И нарастал со всех сторон

Вороний гомон или гам.

И словно долгий разговор

Течёт с утра и до утра,

Смолистым дымом от костра

Поплыл двуструнный перебор.

И человек вершил обряд

И ставил звёзды на догляд,

Как будто пламя над тайгой,

И удалялся по прямой,

Куда ещё доходит взгляд.

Но можно было лишь дойти

До смысла будущей зимы,

И взять у времени взаймы

Отрезок ближнего пути,

Раз верхний слой над головой

Грозил ледовою корой,

И робко падал, наугад,

Ещё незрелый снегопад

И таял вместе с синевой.

Тогда и вспыхнула свеча,

Вонзая в небо жёлтый клин.

И по тропе ультрамарин

Повёл слепого скрипача.

И мгла горела добела,

Мерцали звёзды – тьма цвела…

И было слышно, как вблизи

Шуршал листвою Таг-Эзи,

И осень полночью плыла.

И горы двигала земля,

Смещая к небу материк.

А над землёй высокий пик

Алел, как парус корабля,—

Уже совсем в другой стране,

И на обратной стороне

Священный пояс восходил

И светом девяти светил

Буравил мир в зелёном дне.

Горная Шория – 9.1989

Вершина

Распятье читается в каждом окне,

И тень возникает на каждой стене.

Следы оставляет любая ступня.

И пепел останется после огня.

Но символ полёта – не крылья, а крест.

И место героя – не крепость, а Брест.

И ночь, поглотившая крики беды,

Прозрачнее всякой проточной воды.

Как всякая правда коварнее лжи,

Опаснее бритвы тупые ножи.

Рождённое слово острее пера,

Но ниже Голгофы любая гора.

8.1988

Интересное

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.